Они обнялись. Витька достал из кармана куртки пачку «Marlborо» и предложил другу. Андрей вытянул из нее сигарету и стал разминать между пальцев.
- Да ты чудик, Англичанин! Это же не «Космос», - засмеялся Витька и поднёс Андрею зажигалку.
Смолистый дымок виргинского табака запутался между дерев, смешавшись с запахом листвы и прели.
- Ну что, завтра на работу? – поинтересовался Андрей.
- Охота была по мордасам получать! Ну его к черту, этот День шахтёра. Выпью спокойно с мужиками.
- Три года тебя знаю. Третий год обещаешь. Опять не удержишься, - Андрей посмотрел на приятеля, поскрябав щетину на подбородке. - У тебя, как приход скорого, так условный рефлекс.
- Не, - Витька отрицательно покачал головой, - в прошлом году мне фиксу выбили, я себе зарок дал, что последний раз. А если чего решил, то полный кроссинговер.
От перекрёстка улицы Чайковского и Мира, которую местные по привычке называли улицей Жданова, до дома Андрея было два квартала. Проехали мимо школы.
- Во! Видал? - Витька показал рукой на школьное крыльцо, перед которым висел яркий трехцветный флаг. - Вчера повесили.
Андрей заметил такой же на здании аэровокзала, но не придал значения.
- Новая власть, мать её, - заржал Витька и въехал во двор. Андрей достал с заднего сиденья рюкзак и захлопнул дверь жигулёнка. Витька козырнул другу и отправился бомбить дальше, оставив приятеля перед дверью в подъезд.
Андрей не любил осень в Инте. В тайге, на вахте, осень была в своем праве. Каждая лужа, покрытая коркой льда поутру, каждый крик птицы, окликающей в последний раз распадок между сопок, чтобы запомнить это эхо и по нему найти весной родные места, - все было понятным и законным. Даже вой лебёдки на мачте буровой или стрёкот движка генератора за балками, пыхающего бензином и гоняющего по проводам двадцать четыре вольта сиротского экспедиционного электричества, не казались лишними. Другое дело северный город - нервный, злой, приученный ждать, но не терпящий нежности, скупой на добро, способный лишь сварливо принять покорное услужение: здесь погрей, тут помой, там приберись. Возвращение в Инту никак не получалось обернуть возвращением домой, как бы Дарья ни старалась выстроить уют на двадцати пяти квадратных метрах общей площади.
Ещё до того как в их жизни возникла Варька, потешное, ясноглазое существо, нет-нет а задумывался Андрей о Пятчино. О том, как было бы прекрасно поставить сруб на том краю участка, что дальше от дороги. Чтобы в окна вечером сияло закатное солнце, и можно было бы смотреть на картофельное поле и старый сарай, сложенный не то прадедом Андрея, не то прапрадедом. Этот сарай возвели из крепких сосновых брёвен, всем семейством ночами вывозимых на телеге ещё из господского бора у хмерского погоста. А утром, лишь рассветет, было бы здорово обуться в подвёрнутую кирзу и повести за перегиб кудлатого, пахнущего денником коня Сярёжу, спутать ему передние ноги, отпустить пастись на опушке у оврага, вернуться домой и заварить в старом эмалированном немецком кофейнике отца кофе. Чтобы от того места, где ты ложишься каждый вечер спать, до того места, где положат тебя на веки вечные рядом со всеми твоими предками, имена которых никто уже не помнит, а записи о нарождении на свет коих давно сгорели вместе с церковными книгами, чтобы до места того можно было дойти пешком, отмахиваясь от слепней и оводов ивовой веткой. Но лишь только делались различимыми в душе далёкий гудок локомотива на ветке Струги Красные-Псков да острый крик зарянки, рушились небеса, единственной и неизбывной болью сминая под собой на все времена и до последнего вздоха и робкие фантазии, и осторожные мечты о доме.
Ночью, после возвращения с Гряды, к Андрею долго не шёл сон. Жена то и дело вставала к Варьке. Она обычно клала ребенка с собой, чтобы было удобнее ночью кормить, но сейчас, соскучившаяся по ласкам мужа, убаюкала дочь и отнесла в детскую кроватку. Их скоротечная, нервная близость тем не менее успокоила Дарью, и она обхватила мужнину голову руками, положила колено ему на бедро и сразу заснула. Андрей промучился час или два без сна, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить жену.
Наконец осторожно высвободился из объятий, встал с постели, подошёл к детской кроватке, посмотрел в свете ночника, как уютно спит дочка, примостив под щёку маленький кулачок, поправил на ней байковое одеяло и, притворив за собой дверь, вышел на лестницу.
Пахло виргинским табаком, в жестянке дымилась плохо потушенная соседом сигарета. Андрей открыл окно настежь. Стекло дребезжало под штапиком. Фонари во дворе не горели. С севера наволокло туч, закрывших луну. Лишь в доме напротив на втором этаже светилось окно. Через прозрачный тюль была видна мужская спина. Мужчина мыл посуду, наклонившись над раковиной. То и дело он протягивал руку вправо, чтобы поставить тарелку в невидимый с места Андрея шкаф. Где-то совсем рядом всполошилась дурным голосом автомобильная сигнализация. Андрей видел вспышки света и тени от мигающих фар. Мужчина вытер руки о фартук, подошёл к окну, прислонил лоб к самому стеклу и несколько секунд всматривался в темень двора, пытаясь различить, откуда звук. Наконец он выпрямился, взглянул перед собой, заметил Андрея, стоящего в освещенном квадрате лестничного окна, и почему-то погрозил ему кулаком. После чего мужчина задернул занавески и выключил в кухне свет.
Андрей вернулся в квартиру, в потёмках выбрал в серванте книжку и, примостившись возле Варькиной кроватки, стал читать в свете ночника, пока не сморил его сон. Через час, разбуженный детским плачем, он перебрался на кровать, где заснул уже до утра, успев почувствовать, как жена гладит его по волосам.
День шахтёра начался с того, что по всему городу захрипели старые колокольчики трансляторов и, путаясь в дробном эхе, по улицам покатилась тусклая и помятая медь маршей. Когда к девяти утра Андрей подошёл к гастроному на площади, у соседнего винно-водочного отдела уже образовалась огромная толпа. Похоже, что занимали ещё с ночи. Во всем городе талоны на вино и водку можно было отоварить только в двух местах, да и там лишь два раза за месяц. День привоза работники магазина всякий раз держали в секрете, но всякий раз слухи о том, что на станции грузят ящики с киром, разносились по Инте со скоростью породы, выскакивающей из-под жала пневмомолотка. Пока Андрей стоял с бидоном за молоком, в соседней очереди то и дело раздавалась ругань, начинались и тут же заканчивались короткие потасовки. Основная битва была ещё впереди. Андрей подумал, что к одиннадцати, когда магазин откроется, если не заработают все три прилавка, мужики пойдут на штурм.
Милиция в такие дни рядом с магазином появляться побаивалась, посылали дружинников, которые, не будь дураки, снимали повязки и пристраивались в хвост очереди. Так что пуще милиции стоило шахтёрам опасаться директоршу магазина, упругую краснолицую тётку, способную в одиночку, выставив вперед салонный бюст под расшитой блёстками кофтой, вытолкать из отдела десяток мужиков и захлопнуть под ропот толпы дверь.
- Пока не успокоитесь, пока очередь не наладите, не открою. Всё оформлю как бой, в канализацию спущу, но не продам, - кричала она из-за закрытой двери.
В День шахтёра у отдела всё-таки дежурил милицейский «козелок».
- Татьяна, - доносилось из очереди, - открывай ты уже. Всё, не действуют твои постановления. Новая власть уже, народная. Пусть коммунисты после одиннадцати покупают, натерпелись.
- Давай уже, крути стрелки, у рабочих людей один праздник в году.
Молочница отерла тряпкой капли и протянула бидон Андрею. Он накрыл молоко крышкой и вдоль гомонящей очереди пошёл за мукой в бакалею. Только завернул за угол гастронома, как его окликнули. Это были Коробкины. Тут же стояли Фёдор и остальные ленинградцы, за которыми накануне, как оказалось, сразу после отлёта Дейнеги с Андреем, прибыл грузовой вертолёт, чтобы отвезти на базу в Кожим. Рассказали, что Теребянко прислал телеграмму с приказом свернуть все работы на гряде из-за неясности с оплатой.
Пока разговаривали, к очереди подошёл Витька. Под курткой на лацкане его пиджака виднелся значок «Передовик Инта-уголь» и флажок ударника социалистического труда.
- Ага, ёксель-моксель, барыга пожаловал, - беззлобно проворчал старший Коробкин и протянул Витьке руку.
- Я рабочий человек, пострадал здоровьем на производстве, шахтёр. У меня отец шахтёр, дед шахтёр.
- Знаем такого шахтёра, - заржали остальные Коробкины. У тебя в наших гаражах ящиков пять водки припрятано. Ты чего сюда припёрся, кооператор?
- Нет у меня никакой водки! Была оказия в прошлом годе, случай, обломилось пара коробок, так когда это было. Вы же у меня и растаскали всё под самый кроссинговер на День конституции, – оправдывался Витька. – Я как честный человек пришёл талоны отоварить, а не с заднего крыльца. Вот, в очередь, как и все. – И Витька махнул рукой куда-то в ту сторону, где между домов очередь утончалась.
- Ладно уже, - смилостивились Коробкины. – Как-никак сосед по гаражу. Вставай сюда.
Мужики сзади зароптали, но геофизики хором вступились за Витьку, дескать, он с ними, дескать, занимал, стоял, но просто отошёл, что вообще это их дело, кого пускать, а кого нет. Очередь пороптала, но успокоилась. Коробкиных в Инте знали и уважали.
- У Егора был уже? – поинтересовался Фёдор.
Андрей отрицательно покачал головой. Он планировал зайти к другу вечером, перед сном, когда Дарья соберется укладывать дочь и потребует полной тишины в квартире. До больницы от их дома был всего квартал. Дарья обещала испечь пироги и приготовить бульон в термосе.
- Зайди и письмо ему передай. Я в конторе взял, - Фёдор порылся в портфеле и вытянул на свет большой конверт, весь окленный иностранными марками. - Заграница. Небось очередная публикация. Так, глядишь, он меня с докторской обскачет, шустрый парень, и английский знает. Хау ду ю ду, Англичанин?
- Ай эм файн, - ответил Андрей, свернул конверт вдвое и убрал во внутренний карман куртки. - Экзактли!
Они еще немного поболтали, потом Андрей попрощался и пошёл по своим делам. Весь день он возился с дочерью, помогал Дарье по хозяйству, заклеивал на зиму окна полотняными лентами, смоченными в картофельном клейстере. Марши из репродукторов сменились на улице нетрезвым пением, потом криками, звоном разбитых стекол, звонким женским матом. Инта догуливала праздник, не сильно заботясь о завтрашнем рабочем дне. Те, кому с утра не нужно было спускаться в забой, пили сильнее тех, кто отправлялся на утреннюю смену. Те же, кто только что вернулся с шахты, спешили догнать товарищей. Дарья пекла на кухне пирожки, раскатывала тесто прямо на клеенке, вырезала в нем ровные кругляши стаканом, насыпала в каждый такой кружок горсть брусники, серебрила сахаром и аккуратно заворачивала так, что получался маленький кораблик. Кораблики плотно укладывались в чугунную сковородку без ручки и отправлялись в духовку. Там уже томилась в двух сковородках остальная флотилия. Кухонный телевизор по обоим каналам вместо праздничного концерта транслировал заседание в Кремле, а может быть, и не в Кремле. Андрей не разбирался. Звук Андрей убрал. Какие-то возбужденные люди в пиджаках беззвучно открывали рот на трибуне, сменяя друг друга, а в зале так же беззвучно хлопали.
В восемь вечера Дарья ушла укладывать дочку на ночной сон, а он разложил пирожки в кастрюлю, замотал её в несколько слоев газеты и вместе с термосом осторожно устроил в сумке. Сунул сбоку полученный от Фёдора пакет.
Услыхав, что Андрей шуршит курткой в прихожей, Дарья выглянула из двери комнаты.
- Поцелуй от меня Егора, - сказала она, - и не задерживайся, полный город шантрапы.
Андрей заулыбался, представив, как будет выглядеть поцелуй, и аккуратно прикрыл за собой дверь. Во дворе перед подъездом стояла Витькина «четверка». Это означало, что Витька удержался и действительно не вышел сегодня на работу. В свете фонаря были хорошо видны два желтых противоугонных крюка на руле. В Инте угоняли машины только для развлечения, чтобы покататься. Обычно бедокурили подростки, студенты того же училища, которое заканчивал Андрей, или просто шпана из дворовых компаний. Все машины тут были известны, в гаражах тоже друг друга все знали, так что просто так не спрячешь и не разберешь, а никакие автомобильные дороги, пригодные для того, чтобы по ним ездить на легковушках, из Инты не выходили. Если угнанная машина не отыскивалась за пару часов, хозяин отправлялся упрашивать кого-нибудь из автопарка чтобы тот проехал по дороге на Косьювом и пристань «Тридцать пятый километр». Где-то уже на третьем километре дороги обычно угнанный автомобиль и стоял, съехавший по жидкой грязи на обочину, да там и увязший. Угонщики – косьювомские мужики, приезжавшие в Инту в магазины, таким образом предпочитали доставлять покупки домой. По зимнику иной раз им удавалось доехать до самого посёлка, тогда машину бросали возле школы. За ухарство и разбойную наглость интинцы литературно прозвали их «казбичами». Витькину «четверку» тоже крали, и Витька ездил за ней на КРАЗе, а потом бегал по деревянным мостовым Косьювома и искал «казбича», чтобы подраться. Но, конечно, никого не нашёл. Да и как определить? У всех рожи красные, глаза прозрачные: «Да ты чего, мужик? Не знаем мы про твою машину. Мы люди неподконвойные». Купил на пристани у рыбака мешок копченого хариуса, запутал и недоплатил почти вдвое. Вернулся в Инту победителем, в лице бедолаги-рыбака отомстив всем косьювомцам. Ходил потом, хвастался.
До больницы от дома было два шага. Часы посещения уже закончились, но можно было попасть на отделения через приемный покой. Пост там не выставлялся, а дежурный врач и медсестры за входящими не следили. Даже ночью по коридорам больницы часто шлялись посторонние. Говорили, что наркоманы приходят ночью в больницу за наркотиками. Может, конечно, то были и неведомые никому, почти инопланетные, наркоманы, но местные знали, что в больничке всегда, пусть втридорога, но можно купить медицинского спирта.
К приемному покою вела тропинка из огромного пролома в заборе. Андрей от своего подъезда свернул на тёмную бетонную пешеходную дорожку, проложенную по берегу реки, с задней стороны кинотеатра и вышел за последними домами чётной стороны туда, где заканчивалась улица Бабушкина и начиналась Новобольничная. Фонари на Бабушкина, как обычно, не горели. Начинало моросить.
Какие-то тётки устроились у пролома, поставили сумки на асфальт и о чем-то увлеченно разговаривали, не замечая ни мороси, ни поднявшегося вдруг ветра, погнавшего сморщенную листву вдоль щербатого асфальта. Их дети, мальчик и девочка лет шести, играли тут же, они кидались камнями в картонную пирамидку из-под молока, плавающую в луже посреди дороги. Камушки попадали в картонку со звонким клёкотом, если же случался перелет или недолёт, то поднимался фонтан брызг, серебрящийся в свете фонаря, горящего во дворе дома.
Дальше, на самом перекрестке с улицей Мира, хорошо выпившие шахтёры пытались остановить таксистов и, словно дети, швырялись пусть не камнями в пакет, а пустыми бутылками в редкий проезжающий автотранспорт. Бутылки разбивались с ещё более сочным плеском. Там было шумно и празднично. День шахтёра ещё не закончился, ещё не затух между последним автобусом и подкидышем, везущим утреннюю смену на Южный.
Всё, что случилось дальше, случилось не более чем за десять секунд. Вначале со стороны улицы Мира раздались крики и улюлюканья, потом латунный звон упавшей, но не разбившейся бутылки. С перекрестка, визжа резиной в резком завороте, вылетела большая легковая машина и понеслась в раскачку по Бабушкина, подгоняемая толпой пьяных, мечущих вослед бутылки. В ослепляющем дальнем свете фар, в десяти метрах от себя Андрей различил силуэты детей, ковыряющихся в луже на самой середине дороги. Он кинул в сторону сумку, бросился вперёд и, сграбастав детей, вытолкнул их на тротуар, но в тот же миг потерял сознание от удара и страшной боли.
12
Когда старший Коробкин отломал жестяную кепку очередной бутылки и, полностью разлив содержимое по стаканам, поднял тост за «настоящего мужика Виктора, нормального парня, у которого есть мечта», Витька ещё и подумать не смел, чем дело закончится. Они сидели в Витькином гараже и к тому времени уже приговорили три поллитры. На печке жарилась картошка с грибами, на столе стояли миски с нарезанным крупными кусками малосольным хариусом и ломтями похожего на серую губку хлеба интинского хлебокомбината.
- А давай, Витька, мы тебе отцовскую «Победу» отдадим? – сказал вдруг Коробкин-старший и посмотрел на братьев.
Те, не прекращая жевать, кивнули, выказав согласие с идеей старшего брата. Средний потянулся к портфелю за следующей бутылкой, а младший пошарил в сумке, вынул всю в солидоле банку армейской тушёнки, аккуратно отёр её газетой и поставил на стол.
- Ты, Витька, хоть и балабол, а мужик аккуратный. Вот, смотрим на твое хозяйство, - он обвёл рукой гараж, - всё у тебя по уму, как должно быть. Правильно брат говорит, бери у нас «Победу», бери даром, по цене «четверки». То есть своё ведро нам взамен оставишь, чтобы гараж не пустовал. Машина ездить должна, а лайба без дела у нас ржавеет.
- Ага, - осенило вдруг среднего Коробкина, - ты после хватай Наталку, грузись на платформу и айда в Крым, патиссоны окучивать. Авось и детей там навтыкаете на грядках. Здесь у вас от мошки да сырости не получится.
Братья заржали, а Витька смотрел на них растерянно, не понимая, шутят Коробкины или взаправду предлагают обменять его жигулёнка на «Победу».
«Победа»! С этой машиной не сравнится никакой желанный многими «Форд», никакая фантазия тутошних бомбил - подержанный «Опель-Кадет». И даже черный «Джип-Чероки», который в Инту на отдельной платформе с автоматчиками из ВОХРы привёз директор молокозавода, и тот казался игрушкой рядом с идеальной стальной каплей советского шоссейного крейсера. В двухлитровый, четырёхцилиндровый движок пусть и запряжено было только пятьдесят лошадей, но те из таксёров, кто ещё застал «победы» в автопарке, уверяли, что в бензобак можно было «хоть с похмела мочиться», машина ехала.
- Вы, что ли, серьёзно? – просипел Витька.
Старший Коробкин поставил стакан на столешницу, запихал в рот большой кусок рыбы, вытянул между зубов мягкие паутинки костей, вытер руки о висевший на гвозде обрезок махрового полотенца и, поманив Витьку за собой, пошёл к выходу из бокса. Остальные Коробкины тоже отставили табуреты и похватали куртки. На улице к тому времени уже стемнело. Из окон общежития доносились звуки модного ленинградского ансамбля «Кино».
«Мы не знаем слово “да” и слово “нет”, мы не знаем ни чинов, ни имён», - пел солист. И эхо отражалось от металлических дверей подстанции и сверкало в лужах.
Гараж Коробкиных находился у самого въезда. Старший снял замок, открыл дверцу и щёлкнул пакетником. Установленные под самым потолком ртутные лампы, такие, как в школах или в поликлинике, замигали и загорелись, осветив холодным белым светом огромный автомобиль цвета беж, с хромированными ободами фар и такой же решеткой радиатора. Старший Коробкин сунул руку в карман висевшей на гвозде потертой кожаной куртки, выудил ключ с брелком в виде волка из «Ну, погоди!», протянул его Витьке и кивнул на машину, мол, садись и заводи.
Витька пробрался между верстаком и кузовом автомобиля, осторожно, чтобы не стукнуть об угол, открыл дверь и протиснулся на водительское место. Большой белый руль оказался непривычно высоко. Он вставил ключ в гнездо зажигания и поискал глазами ручку переключения передач.
- Под рулём смотри, - хмыкнул старший Коробкин.
Витька нашёл, выжал сцепление, подёргал туда-сюда рычажок, понял, что у автомобиля только три скорости, повернул ключ, включил зажигание, но стартер не заработал. Витька вынул ключ, вставил опять, но двигатель признаков жизни не подал.
- Аккумулятор, наверное, сел, - неуверенно сказал Витька, щёлкнул тумблером дворников, и те резво замахали, очищая лобовое стекло.
- Ёксель-моксель, это же «Победа», у ей ножной стартер.
Витька заглянул под торпедо, нашёл нужную педаль и надавил на неё. Двигатель завелся и сразу заурчал гулко и сердито.
- Не торопись, дай ему прогреться, - крикнул младший Коробкин и пошёл открывать ворота гаража.
- Ты представь себя в Крыму на «Победе», - сказал средний Коробкин, приподнимая дворники и протирая тряпкой обе половинки и без того чистого ветрового стекла. - К поезду подкатишь, все клиенты твои. Только выбирай. Это не автомобиль, ёксель-моксель, это мечта о счастливой жизни.
- И не жалко? - спросил Витька, так и не веря в свое счастье.
- Жалко, - ответил средний и швырнул тряпку в угол. - Если бы у нас на троих было не семь дочерей, как сейчас, а семь сыновей, то… Давай уже, выезжай.
Витька воткнул первую передачу и аккуратно надавил на акселератор, одновременно отпустив тугую педаль сцепления и опасаясь, что машина может заглохнуть. Но «Победа» плавно выкатилась из гаража.
- Смотри! - заржал средний Коробкин. - Он, оказывается, водила!
- Ты поездь тут, можешь домой за заначкой смотаться, - старший Коробкин, наклонился к Витьке, который опустил стекло водительской двери - а мы у тебя подождём, картофан пока поджарим.
- Надо отметить это дело, - поддакнул младший, - у нас всё закончилось, а завтра мы уже не пьём. Закон такой.
Витька кивнул, включил тумблером дворники, вмиг смахнувшие бисер начинавшего накрапывать дождя, сглотнул образовавшуюся во рту горечь и выехал за ворота. Круглые часы на панели приборов были не заведены и показывали не то полночь, не то полдень. Фонари на Промышленной горели через один, но Витька и так знал на этой улице каждую колдобину. Он вообще знал в Инте все лужи, все выбоины в асфальте, даже трещины в бетонных плитах и те объезжал, стараясь, чтобы пассажиров не трясло. То на «четвёрке», а «Победа» шла мягко, словно не замечая отчаянную оспенную щербатость улиц северного города. Только разгонялась машина нехотя. Мощности двигателя с трудом хватало для такого тяжелого автомобиля. Но зато как урчал мотор! Словно это был не двигатель, а горячий зверь, спрятанный под капотом, огромный, уютный.
Витька свернул на Дзержинского и поехал по площади. На углу Мира стоял милицейский экипаж. Из желто-синего «жигуленка» выбрался мент и махнул полосатым жезлом. Витька притормозил. Это был его одноклассник. Одноклассник подошёл, узнал Витьку и заулыбался.
- Коробкинская тачка? Угнал, что ли?
- Не поверишь, поменялся, - ответил Витька.
Милиционер обошёл «Победу», поцокал языком.
- Вещь! Но, парень, ты совсем оборзел. От тебя водкой воняло, когда ты ещё только с Промышленной сворачивал. Имей совесть!
- Да я только кружок и обратно в гараж, - Витька щерился в открытую пассажирскую дверь. - Обкатка. Я же не на работе.
Одноклассник демонстративно закрыл ладонью глаза и махнул рукой в перчатке с белым обшлагом.
- Ехай уже! Но смотри аккуратнее. Таксёров по всему городу лупят. Мы только что Матвеича от расправы спасли. Вшестером били. Кричали, мол, натерпелись от коммуняк. А он вообще беспартийный. Просто рожа его примелькалась.
Матвеич был самым старым интинским таксистом, возившим еще полковника Халеева, а потом долгие годы трудившимся на АТП. Хороший был мужик, из старой гвардии. Все его знали и уважали. Портрет Матвеича годами висел на доске передовиков производства. И уж что-что, а бить Матвеича считалось западло. Он единственный, кто всегда мог в День шахтёра работать спокойно.
Витька отсалютовал приятелю и мягко тронулся с места. Одноклассник что-то кричал. Витька притормозил, потянулся к ручке и опустил пассажирское стекло.
- Красота!
Витька сделал знак, что не понимает.
- Тачка, говорю, красивая. Повезло.
Витька махнул рукой, закрутил стекло и нажал на газ. Он проехал мимо тёмных витрин универмага и закрытых дверей гастронома и свернул на хорошо освещенную улицу Мира. Движения на улице почти не было. Впереди виднелись габаритные огни рейсового автобуса. Витька решил, что это самое место немного разогнаться и почувствовать машину на скорости. Но только стрелка спидометра дошла до отметки в сорок километров, как, откуда ни возьмись, посреди улицы возник какой-то дурак в расстёгнутом полупальто из искусственного меха и, растопырив руки, попытался остановить автомобиль. Витька рванул руль вправо, чтобы объехать, но тут же из-под светофора выскочили еще двое и что-то закричали. Витька дал по тормозам и, одновременно выкрутив рулевое колесо, с визгом свернул на Бабушкина и лишь чудом вписался. После резкого поворота машина закачалась маятником, ища равновесие. Сзади что-то кричали, и где-то совсем рядом лопнула брошенная бутылка.
Витька взглянул в зеркало заднего вида, но из-за того, что позади было не привычное стекло «четверки», а узкая, под самой крышей, амбразура «Победы», он ничего в нем не различил и перевел взгляд вперед. И как раз вовремя. Прямо перед ним, на дороге, метрах в двадцати копошились дети. Барабанные тормоза, не задобренные гидроусилителем, завыли, но машина продолжала двигаться.
Ещё секунду, и Господь сам заплакал бы над стигматами ран в асфальте, но из темени метнулась фигура, кто-то оттолкнул детей и принял удар на себя. Человека отбросило в сторону, а машина, наконец, замерла. Витька выскочил из-за руля и бросился к сбитому. Это был сосед - Англичанин. Англичанин лежал в какой-то невыразимо нехорошей позе, на ноге, как люди обычно не лежат. И нога казалась согнутой неправильно, а и из-под волос вытекала струйка крови и пачкала воротник куртки. Подбежали, размахивая бутылками, мужики с перекрестка, но, увидев аварию, стушевались. Вид сбитого человека и детей, которых обнимали матери, ощупывая руки и ноги, стряхнул с преследователей пыл и кураж.
Англичанин дышал, но был без сознания. Витька, обернувшись к давешним преследователям, истошно заорал, чтобы те рвали в приемный покой за санитарами. Но пьяницы, смекнув, что дело пахнет статьёй, бросились в сторону Новобольничной.
Тогда одна из женщин, убедившись, что её ребенок невредим, а только запачкан, оставила его подруге, а сама поспешила за помощью. Когда через десять минут появились двое с носилками, Андрей уже пришел в себя. Витька придерживал ему голову, а он молча лежал и смотрел своими серыми глазами, ставшими в свете фар почти прозрачными, на то, как дети, уже потеряв интерес к происходящему, бегали в догонялки вокруг женщины. Они, пытаясь сорвать друг с друга шапочки, кричали, размахивали руками. Андрею было больно. Но он улыбался.
Дейнега, пробравшийся в палату Андрея через два дня после аварии, увидел друга в гипсе и с ногой в чудных металлических кольцах. Поза друга на больничной койке была столь торжественна, что Егор расхохотался.
- Чего ржёшь? – спросил Андрей, нахмурив брови, но не выдержал и рассмеялся сам, разглядев на друге короткие, не по росту, пижамные штаны, торчащие из-под казенного больничного халата.
Они проговорили больше часа, как вдруг в палату заглянул Витька. Вид у него был сконфуженный.
- А ну-ка иди сюда, - поманил его Дейнега. - Ты чего это, кроссинговер, людей давишь?
Витька вошёл и встал у самой двери, опустив голову.
- Небось, опять бухим ездил? Говорят, у Коробкиных «Победу» по пьяному делу угнал и поехал пассажиров с воркутинского встречать, - строгим голосом допрашивал Дейнега.
- Брехня всё! – взвился Витька. – Болтают ерунду. Англичанин, эт самое, ну, не верь ты ему! Обещал же, что не буду работать в День шахтёра. Вот и не работал. Мы с Коробкиными машинами поменялись. Ну и решил опробовать. Это же несчастный случай. Всё шпана с Южного виновата. И вообще, - он замялся, - хотите знать, я после того, как тебя в операционную увезли, сам пошёл и мильтонам сдался. Вот. Погоди. Сейчас.
Витька открыл дверь в коридор и кого-то позвал. Вошёл гаишник, Витькин одноклассник, в белом халате, наброшенном поверх форменного кителя. Он поздоровался, извинился за беспокойство и осведомился, будет ли «гражданин Краснов» подавать заявление. Андрей подавать заявление отказался. Милиционер пожал плечами, сказал «на нет и суда нет», пожелал здоровья, отвесил Витьке подзатыльник и вышел из палаты. Витька остался стоять, склонив голову и разглядывая кафельные шашечки на полу палаты.
- Я ещё просил мне дырку в правах сделать, - выдохнул он, не поднимая головы, - чтобы у меня как узелок на память была.
- И как, сделали? – спросил Дейнега.
- Не сделали, - мрачно ответил Витька. - Матом обложили.
Андрей подозвал соседа и протянул ему левую руку, правая была в гипсе.
- Нормально всё, вот теперь полный кроссинговер, - сказал он и подмигнул Дейнеге.
Андрей на друга не сердился. Невероятно, но он даже обрадовался тому, что произошло. Словно что-то замкнулось, зарифмовалось в жизни. Здесь, в палате, на больничной койке, под тонким вытертым одеялом, он с удивлением почувствовал себя счастливым. Такого полного и спокойного счастья он не испытывал раньше. Даже когда за ним закрылись ворота КПП «восемнадцатой», даже когда шёл он, получив подорожную, по насыпи узкой колеи от поселения к железнодорожной станции Харпа, и даже когда родилась Варвара, счастье было в четверть силы, в треть, в половину. Словно годы на воле оставался он заключенным, а освободился по-настоящему только сейчас. Может быть, для того нужно было вдруг подняться на мгновение над землей в полете, чтобы сразу и рухнуть, переломать руки и ноги, получить сотрясение мозга, ушиб всех внутренних органов, но освободиться по-настоящему.
Перед выпиской Дейнега зашёл к Андрею в палату попрощаться. Уже одетый по-городскому, в джинсах и сером джемпере, сунул в руки другу пакетик с солёным арахисом, который купил в магазине возле больницы.
- Я, Андрюха, уеду, наверное, - сказал он, рассеянно глядя в окно на качающиеся от ветра ветки ивы.
- И правильно, - согласился Андрей, - чего в Инте торчать, если работы сворачивают, сегодня и садись на поезд.
- Не, ты не понял. Я насовсем уехать решил, в Австралию.
Андрей с удивлением посмотрел на товарища.
- Помнишь конверт, что Фёдор для меня передал? Тот, что с пирожками в сумке был. – Андрей утвердительно кивнул. – Там приглашение, анкеты мне и Лидке, документы для оформления разрешения на работу и контракт с государственной геологической службой Австралии.
- В эмиграцию, что ли? – дошло до Андрея. – Ты же вроде не еврей.
- При чём тут это, «еврей – не еврей», - вспыхнул Егор. - Сейчас всех выпускают, хоть чукчей. Стена рухнула, Англичанин! Всё! Нет стены. И страны, той, к которой привыкли, тоже нет. Ещё никто не понимает, что произошло, но произошло нечто великое. Теперь ни войн не будет, ни гонки вооружений, ни ленинской тетради, ни парткомов с месткомами. Всё. Закончилось. Было и сплыло. Теперь новая власть, народная. Теперь весь мир наш. Понимаешь? Весь мир, Англичанин! Не марксизм-ленинизм, а Фрейд и Сартр. Ты в свою Америку поедешь или куда ты там собирался, когда английский учил. Ду ю андестенд ми, миста Краснов?
Андрей промолчал. Он не любил, когда Егор начинал говорить про политику. В такие минуты друг казался ему чужим.
- Фёдор уверяет, что дерьмо великое произошло, - сказал Андрей тихо, - работы по всему северу сворачиваются. Говорит, Урал по кусочкам дербанить начнут.
- Дурак твой Фёдор и коммунист. Он член их партии, хотя и нормальный мужик. Его же никто на западе на работу не возьмёт. Люстрация. Слышал слово? Коммунистов в Европе на работу не берут. Чаушеску вообще расстреляли. Там с большевиками не чикаются.
Андрей промолчал. Ему не нравились слова Егора, но он не умел сказать так же складно, хотя и прочел много книг.
- Да ты чудик, Англичанин! Это же не «Космос», - засмеялся Витька и поднёс Андрею зажигалку.
Смолистый дымок виргинского табака запутался между дерев, смешавшись с запахом листвы и прели.
- Ну что, завтра на работу? – поинтересовался Андрей.
- Охота была по мордасам получать! Ну его к черту, этот День шахтёра. Выпью спокойно с мужиками.
- Три года тебя знаю. Третий год обещаешь. Опять не удержишься, - Андрей посмотрел на приятеля, поскрябав щетину на подбородке. - У тебя, как приход скорого, так условный рефлекс.
- Не, - Витька отрицательно покачал головой, - в прошлом году мне фиксу выбили, я себе зарок дал, что последний раз. А если чего решил, то полный кроссинговер.
От перекрёстка улицы Чайковского и Мира, которую местные по привычке называли улицей Жданова, до дома Андрея было два квартала. Проехали мимо школы.
- Во! Видал? - Витька показал рукой на школьное крыльцо, перед которым висел яркий трехцветный флаг. - Вчера повесили.
Андрей заметил такой же на здании аэровокзала, но не придал значения.
- Новая власть, мать её, - заржал Витька и въехал во двор. Андрей достал с заднего сиденья рюкзак и захлопнул дверь жигулёнка. Витька козырнул другу и отправился бомбить дальше, оставив приятеля перед дверью в подъезд.
Андрей не любил осень в Инте. В тайге, на вахте, осень была в своем праве. Каждая лужа, покрытая коркой льда поутру, каждый крик птицы, окликающей в последний раз распадок между сопок, чтобы запомнить это эхо и по нему найти весной родные места, - все было понятным и законным. Даже вой лебёдки на мачте буровой или стрёкот движка генератора за балками, пыхающего бензином и гоняющего по проводам двадцать четыре вольта сиротского экспедиционного электричества, не казались лишними. Другое дело северный город - нервный, злой, приученный ждать, но не терпящий нежности, скупой на добро, способный лишь сварливо принять покорное услужение: здесь погрей, тут помой, там приберись. Возвращение в Инту никак не получалось обернуть возвращением домой, как бы Дарья ни старалась выстроить уют на двадцати пяти квадратных метрах общей площади.
Ещё до того как в их жизни возникла Варька, потешное, ясноглазое существо, нет-нет а задумывался Андрей о Пятчино. О том, как было бы прекрасно поставить сруб на том краю участка, что дальше от дороги. Чтобы в окна вечером сияло закатное солнце, и можно было бы смотреть на картофельное поле и старый сарай, сложенный не то прадедом Андрея, не то прапрадедом. Этот сарай возвели из крепких сосновых брёвен, всем семейством ночами вывозимых на телеге ещё из господского бора у хмерского погоста. А утром, лишь рассветет, было бы здорово обуться в подвёрнутую кирзу и повести за перегиб кудлатого, пахнущего денником коня Сярёжу, спутать ему передние ноги, отпустить пастись на опушке у оврага, вернуться домой и заварить в старом эмалированном немецком кофейнике отца кофе. Чтобы от того места, где ты ложишься каждый вечер спать, до того места, где положат тебя на веки вечные рядом со всеми твоими предками, имена которых никто уже не помнит, а записи о нарождении на свет коих давно сгорели вместе с церковными книгами, чтобы до места того можно было дойти пешком, отмахиваясь от слепней и оводов ивовой веткой. Но лишь только делались различимыми в душе далёкий гудок локомотива на ветке Струги Красные-Псков да острый крик зарянки, рушились небеса, единственной и неизбывной болью сминая под собой на все времена и до последнего вздоха и робкие фантазии, и осторожные мечты о доме.
Ночью, после возвращения с Гряды, к Андрею долго не шёл сон. Жена то и дело вставала к Варьке. Она обычно клала ребенка с собой, чтобы было удобнее ночью кормить, но сейчас, соскучившаяся по ласкам мужа, убаюкала дочь и отнесла в детскую кроватку. Их скоротечная, нервная близость тем не менее успокоила Дарью, и она обхватила мужнину голову руками, положила колено ему на бедро и сразу заснула. Андрей промучился час или два без сна, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить жену.
Наконец осторожно высвободился из объятий, встал с постели, подошёл к детской кроватке, посмотрел в свете ночника, как уютно спит дочка, примостив под щёку маленький кулачок, поправил на ней байковое одеяло и, притворив за собой дверь, вышел на лестницу.
Пахло виргинским табаком, в жестянке дымилась плохо потушенная соседом сигарета. Андрей открыл окно настежь. Стекло дребезжало под штапиком. Фонари во дворе не горели. С севера наволокло туч, закрывших луну. Лишь в доме напротив на втором этаже светилось окно. Через прозрачный тюль была видна мужская спина. Мужчина мыл посуду, наклонившись над раковиной. То и дело он протягивал руку вправо, чтобы поставить тарелку в невидимый с места Андрея шкаф. Где-то совсем рядом всполошилась дурным голосом автомобильная сигнализация. Андрей видел вспышки света и тени от мигающих фар. Мужчина вытер руки о фартук, подошёл к окну, прислонил лоб к самому стеклу и несколько секунд всматривался в темень двора, пытаясь различить, откуда звук. Наконец он выпрямился, взглянул перед собой, заметил Андрея, стоящего в освещенном квадрате лестничного окна, и почему-то погрозил ему кулаком. После чего мужчина задернул занавески и выключил в кухне свет.
Андрей вернулся в квартиру, в потёмках выбрал в серванте книжку и, примостившись возле Варькиной кроватки, стал читать в свете ночника, пока не сморил его сон. Через час, разбуженный детским плачем, он перебрался на кровать, где заснул уже до утра, успев почувствовать, как жена гладит его по волосам.
День шахтёра начался с того, что по всему городу захрипели старые колокольчики трансляторов и, путаясь в дробном эхе, по улицам покатилась тусклая и помятая медь маршей. Когда к девяти утра Андрей подошёл к гастроному на площади, у соседнего винно-водочного отдела уже образовалась огромная толпа. Похоже, что занимали ещё с ночи. Во всем городе талоны на вино и водку можно было отоварить только в двух местах, да и там лишь два раза за месяц. День привоза работники магазина всякий раз держали в секрете, но всякий раз слухи о том, что на станции грузят ящики с киром, разносились по Инте со скоростью породы, выскакивающей из-под жала пневмомолотка. Пока Андрей стоял с бидоном за молоком, в соседней очереди то и дело раздавалась ругань, начинались и тут же заканчивались короткие потасовки. Основная битва была ещё впереди. Андрей подумал, что к одиннадцати, когда магазин откроется, если не заработают все три прилавка, мужики пойдут на штурм.
Милиция в такие дни рядом с магазином появляться побаивалась, посылали дружинников, которые, не будь дураки, снимали повязки и пристраивались в хвост очереди. Так что пуще милиции стоило шахтёрам опасаться директоршу магазина, упругую краснолицую тётку, способную в одиночку, выставив вперед салонный бюст под расшитой блёстками кофтой, вытолкать из отдела десяток мужиков и захлопнуть под ропот толпы дверь.
- Пока не успокоитесь, пока очередь не наладите, не открою. Всё оформлю как бой, в канализацию спущу, но не продам, - кричала она из-за закрытой двери.
В День шахтёра у отдела всё-таки дежурил милицейский «козелок».
- Татьяна, - доносилось из очереди, - открывай ты уже. Всё, не действуют твои постановления. Новая власть уже, народная. Пусть коммунисты после одиннадцати покупают, натерпелись.
- Давай уже, крути стрелки, у рабочих людей один праздник в году.
Молочница отерла тряпкой капли и протянула бидон Андрею. Он накрыл молоко крышкой и вдоль гомонящей очереди пошёл за мукой в бакалею. Только завернул за угол гастронома, как его окликнули. Это были Коробкины. Тут же стояли Фёдор и остальные ленинградцы, за которыми накануне, как оказалось, сразу после отлёта Дейнеги с Андреем, прибыл грузовой вертолёт, чтобы отвезти на базу в Кожим. Рассказали, что Теребянко прислал телеграмму с приказом свернуть все работы на гряде из-за неясности с оплатой.
Пока разговаривали, к очереди подошёл Витька. Под курткой на лацкане его пиджака виднелся значок «Передовик Инта-уголь» и флажок ударника социалистического труда.
- Ага, ёксель-моксель, барыга пожаловал, - беззлобно проворчал старший Коробкин и протянул Витьке руку.
- Я рабочий человек, пострадал здоровьем на производстве, шахтёр. У меня отец шахтёр, дед шахтёр.
- Знаем такого шахтёра, - заржали остальные Коробкины. У тебя в наших гаражах ящиков пять водки припрятано. Ты чего сюда припёрся, кооператор?
- Нет у меня никакой водки! Была оказия в прошлом годе, случай, обломилось пара коробок, так когда это было. Вы же у меня и растаскали всё под самый кроссинговер на День конституции, – оправдывался Витька. – Я как честный человек пришёл талоны отоварить, а не с заднего крыльца. Вот, в очередь, как и все. – И Витька махнул рукой куда-то в ту сторону, где между домов очередь утончалась.
- Ладно уже, - смилостивились Коробкины. – Как-никак сосед по гаражу. Вставай сюда.
Мужики сзади зароптали, но геофизики хором вступились за Витьку, дескать, он с ними, дескать, занимал, стоял, но просто отошёл, что вообще это их дело, кого пускать, а кого нет. Очередь пороптала, но успокоилась. Коробкиных в Инте знали и уважали.
- У Егора был уже? – поинтересовался Фёдор.
Андрей отрицательно покачал головой. Он планировал зайти к другу вечером, перед сном, когда Дарья соберется укладывать дочь и потребует полной тишины в квартире. До больницы от их дома был всего квартал. Дарья обещала испечь пироги и приготовить бульон в термосе.
- Зайди и письмо ему передай. Я в конторе взял, - Фёдор порылся в портфеле и вытянул на свет большой конверт, весь окленный иностранными марками. - Заграница. Небось очередная публикация. Так, глядишь, он меня с докторской обскачет, шустрый парень, и английский знает. Хау ду ю ду, Англичанин?
- Ай эм файн, - ответил Андрей, свернул конверт вдвое и убрал во внутренний карман куртки. - Экзактли!
Они еще немного поболтали, потом Андрей попрощался и пошёл по своим делам. Весь день он возился с дочерью, помогал Дарье по хозяйству, заклеивал на зиму окна полотняными лентами, смоченными в картофельном клейстере. Марши из репродукторов сменились на улице нетрезвым пением, потом криками, звоном разбитых стекол, звонким женским матом. Инта догуливала праздник, не сильно заботясь о завтрашнем рабочем дне. Те, кому с утра не нужно было спускаться в забой, пили сильнее тех, кто отправлялся на утреннюю смену. Те же, кто только что вернулся с шахты, спешили догнать товарищей. Дарья пекла на кухне пирожки, раскатывала тесто прямо на клеенке, вырезала в нем ровные кругляши стаканом, насыпала в каждый такой кружок горсть брусники, серебрила сахаром и аккуратно заворачивала так, что получался маленький кораблик. Кораблики плотно укладывались в чугунную сковородку без ручки и отправлялись в духовку. Там уже томилась в двух сковородках остальная флотилия. Кухонный телевизор по обоим каналам вместо праздничного концерта транслировал заседание в Кремле, а может быть, и не в Кремле. Андрей не разбирался. Звук Андрей убрал. Какие-то возбужденные люди в пиджаках беззвучно открывали рот на трибуне, сменяя друг друга, а в зале так же беззвучно хлопали.
В восемь вечера Дарья ушла укладывать дочку на ночной сон, а он разложил пирожки в кастрюлю, замотал её в несколько слоев газеты и вместе с термосом осторожно устроил в сумке. Сунул сбоку полученный от Фёдора пакет.
Услыхав, что Андрей шуршит курткой в прихожей, Дарья выглянула из двери комнаты.
- Поцелуй от меня Егора, - сказала она, - и не задерживайся, полный город шантрапы.
Андрей заулыбался, представив, как будет выглядеть поцелуй, и аккуратно прикрыл за собой дверь. Во дворе перед подъездом стояла Витькина «четверка». Это означало, что Витька удержался и действительно не вышел сегодня на работу. В свете фонаря были хорошо видны два желтых противоугонных крюка на руле. В Инте угоняли машины только для развлечения, чтобы покататься. Обычно бедокурили подростки, студенты того же училища, которое заканчивал Андрей, или просто шпана из дворовых компаний. Все машины тут были известны, в гаражах тоже друг друга все знали, так что просто так не спрячешь и не разберешь, а никакие автомобильные дороги, пригодные для того, чтобы по ним ездить на легковушках, из Инты не выходили. Если угнанная машина не отыскивалась за пару часов, хозяин отправлялся упрашивать кого-нибудь из автопарка чтобы тот проехал по дороге на Косьювом и пристань «Тридцать пятый километр». Где-то уже на третьем километре дороги обычно угнанный автомобиль и стоял, съехавший по жидкой грязи на обочину, да там и увязший. Угонщики – косьювомские мужики, приезжавшие в Инту в магазины, таким образом предпочитали доставлять покупки домой. По зимнику иной раз им удавалось доехать до самого посёлка, тогда машину бросали возле школы. За ухарство и разбойную наглость интинцы литературно прозвали их «казбичами». Витькину «четверку» тоже крали, и Витька ездил за ней на КРАЗе, а потом бегал по деревянным мостовым Косьювома и искал «казбича», чтобы подраться. Но, конечно, никого не нашёл. Да и как определить? У всех рожи красные, глаза прозрачные: «Да ты чего, мужик? Не знаем мы про твою машину. Мы люди неподконвойные». Купил на пристани у рыбака мешок копченого хариуса, запутал и недоплатил почти вдвое. Вернулся в Инту победителем, в лице бедолаги-рыбака отомстив всем косьювомцам. Ходил потом, хвастался.
До больницы от дома было два шага. Часы посещения уже закончились, но можно было попасть на отделения через приемный покой. Пост там не выставлялся, а дежурный врач и медсестры за входящими не следили. Даже ночью по коридорам больницы часто шлялись посторонние. Говорили, что наркоманы приходят ночью в больницу за наркотиками. Может, конечно, то были и неведомые никому, почти инопланетные, наркоманы, но местные знали, что в больничке всегда, пусть втридорога, но можно купить медицинского спирта.
К приемному покою вела тропинка из огромного пролома в заборе. Андрей от своего подъезда свернул на тёмную бетонную пешеходную дорожку, проложенную по берегу реки, с задней стороны кинотеатра и вышел за последними домами чётной стороны туда, где заканчивалась улица Бабушкина и начиналась Новобольничная. Фонари на Бабушкина, как обычно, не горели. Начинало моросить.
Какие-то тётки устроились у пролома, поставили сумки на асфальт и о чем-то увлеченно разговаривали, не замечая ни мороси, ни поднявшегося вдруг ветра, погнавшего сморщенную листву вдоль щербатого асфальта. Их дети, мальчик и девочка лет шести, играли тут же, они кидались камнями в картонную пирамидку из-под молока, плавающую в луже посреди дороги. Камушки попадали в картонку со звонким клёкотом, если же случался перелет или недолёт, то поднимался фонтан брызг, серебрящийся в свете фонаря, горящего во дворе дома.
Дальше, на самом перекрестке с улицей Мира, хорошо выпившие шахтёры пытались остановить таксистов и, словно дети, швырялись пусть не камнями в пакет, а пустыми бутылками в редкий проезжающий автотранспорт. Бутылки разбивались с ещё более сочным плеском. Там было шумно и празднично. День шахтёра ещё не закончился, ещё не затух между последним автобусом и подкидышем, везущим утреннюю смену на Южный.
Всё, что случилось дальше, случилось не более чем за десять секунд. Вначале со стороны улицы Мира раздались крики и улюлюканья, потом латунный звон упавшей, но не разбившейся бутылки. С перекрестка, визжа резиной в резком завороте, вылетела большая легковая машина и понеслась в раскачку по Бабушкина, подгоняемая толпой пьяных, мечущих вослед бутылки. В ослепляющем дальнем свете фар, в десяти метрах от себя Андрей различил силуэты детей, ковыряющихся в луже на самой середине дороги. Он кинул в сторону сумку, бросился вперёд и, сграбастав детей, вытолкнул их на тротуар, но в тот же миг потерял сознание от удара и страшной боли.
12
Когда старший Коробкин отломал жестяную кепку очередной бутылки и, полностью разлив содержимое по стаканам, поднял тост за «настоящего мужика Виктора, нормального парня, у которого есть мечта», Витька ещё и подумать не смел, чем дело закончится. Они сидели в Витькином гараже и к тому времени уже приговорили три поллитры. На печке жарилась картошка с грибами, на столе стояли миски с нарезанным крупными кусками малосольным хариусом и ломтями похожего на серую губку хлеба интинского хлебокомбината.
- А давай, Витька, мы тебе отцовскую «Победу» отдадим? – сказал вдруг Коробкин-старший и посмотрел на братьев.
Те, не прекращая жевать, кивнули, выказав согласие с идеей старшего брата. Средний потянулся к портфелю за следующей бутылкой, а младший пошарил в сумке, вынул всю в солидоле банку армейской тушёнки, аккуратно отёр её газетой и поставил на стол.
- Ты, Витька, хоть и балабол, а мужик аккуратный. Вот, смотрим на твое хозяйство, - он обвёл рукой гараж, - всё у тебя по уму, как должно быть. Правильно брат говорит, бери у нас «Победу», бери даром, по цене «четверки». То есть своё ведро нам взамен оставишь, чтобы гараж не пустовал. Машина ездить должна, а лайба без дела у нас ржавеет.
- Ага, - осенило вдруг среднего Коробкина, - ты после хватай Наталку, грузись на платформу и айда в Крым, патиссоны окучивать. Авось и детей там навтыкаете на грядках. Здесь у вас от мошки да сырости не получится.
Братья заржали, а Витька смотрел на них растерянно, не понимая, шутят Коробкины или взаправду предлагают обменять его жигулёнка на «Победу».
«Победа»! С этой машиной не сравнится никакой желанный многими «Форд», никакая фантазия тутошних бомбил - подержанный «Опель-Кадет». И даже черный «Джип-Чероки», который в Инту на отдельной платформе с автоматчиками из ВОХРы привёз директор молокозавода, и тот казался игрушкой рядом с идеальной стальной каплей советского шоссейного крейсера. В двухлитровый, четырёхцилиндровый движок пусть и запряжено было только пятьдесят лошадей, но те из таксёров, кто ещё застал «победы» в автопарке, уверяли, что в бензобак можно было «хоть с похмела мочиться», машина ехала.
- Вы, что ли, серьёзно? – просипел Витька.
Старший Коробкин поставил стакан на столешницу, запихал в рот большой кусок рыбы, вытянул между зубов мягкие паутинки костей, вытер руки о висевший на гвозде обрезок махрового полотенца и, поманив Витьку за собой, пошёл к выходу из бокса. Остальные Коробкины тоже отставили табуреты и похватали куртки. На улице к тому времени уже стемнело. Из окон общежития доносились звуки модного ленинградского ансамбля «Кино».
«Мы не знаем слово “да” и слово “нет”, мы не знаем ни чинов, ни имён», - пел солист. И эхо отражалось от металлических дверей подстанции и сверкало в лужах.
Гараж Коробкиных находился у самого въезда. Старший снял замок, открыл дверцу и щёлкнул пакетником. Установленные под самым потолком ртутные лампы, такие, как в школах или в поликлинике, замигали и загорелись, осветив холодным белым светом огромный автомобиль цвета беж, с хромированными ободами фар и такой же решеткой радиатора. Старший Коробкин сунул руку в карман висевшей на гвозде потертой кожаной куртки, выудил ключ с брелком в виде волка из «Ну, погоди!», протянул его Витьке и кивнул на машину, мол, садись и заводи.
Витька пробрался между верстаком и кузовом автомобиля, осторожно, чтобы не стукнуть об угол, открыл дверь и протиснулся на водительское место. Большой белый руль оказался непривычно высоко. Он вставил ключ в гнездо зажигания и поискал глазами ручку переключения передач.
- Под рулём смотри, - хмыкнул старший Коробкин.
Витька нашёл, выжал сцепление, подёргал туда-сюда рычажок, понял, что у автомобиля только три скорости, повернул ключ, включил зажигание, но стартер не заработал. Витька вынул ключ, вставил опять, но двигатель признаков жизни не подал.
- Аккумулятор, наверное, сел, - неуверенно сказал Витька, щёлкнул тумблером дворников, и те резво замахали, очищая лобовое стекло.
- Ёксель-моксель, это же «Победа», у ей ножной стартер.
Витька заглянул под торпедо, нашёл нужную педаль и надавил на неё. Двигатель завелся и сразу заурчал гулко и сердито.
- Не торопись, дай ему прогреться, - крикнул младший Коробкин и пошёл открывать ворота гаража.
- Ты представь себя в Крыму на «Победе», - сказал средний Коробкин, приподнимая дворники и протирая тряпкой обе половинки и без того чистого ветрового стекла. - К поезду подкатишь, все клиенты твои. Только выбирай. Это не автомобиль, ёксель-моксель, это мечта о счастливой жизни.
- И не жалко? - спросил Витька, так и не веря в свое счастье.
- Жалко, - ответил средний и швырнул тряпку в угол. - Если бы у нас на троих было не семь дочерей, как сейчас, а семь сыновей, то… Давай уже, выезжай.
Витька воткнул первую передачу и аккуратно надавил на акселератор, одновременно отпустив тугую педаль сцепления и опасаясь, что машина может заглохнуть. Но «Победа» плавно выкатилась из гаража.
- Смотри! - заржал средний Коробкин. - Он, оказывается, водила!
- Ты поездь тут, можешь домой за заначкой смотаться, - старший Коробкин, наклонился к Витьке, который опустил стекло водительской двери - а мы у тебя подождём, картофан пока поджарим.
- Надо отметить это дело, - поддакнул младший, - у нас всё закончилось, а завтра мы уже не пьём. Закон такой.
Витька кивнул, включил тумблером дворники, вмиг смахнувшие бисер начинавшего накрапывать дождя, сглотнул образовавшуюся во рту горечь и выехал за ворота. Круглые часы на панели приборов были не заведены и показывали не то полночь, не то полдень. Фонари на Промышленной горели через один, но Витька и так знал на этой улице каждую колдобину. Он вообще знал в Инте все лужи, все выбоины в асфальте, даже трещины в бетонных плитах и те объезжал, стараясь, чтобы пассажиров не трясло. То на «четвёрке», а «Победа» шла мягко, словно не замечая отчаянную оспенную щербатость улиц северного города. Только разгонялась машина нехотя. Мощности двигателя с трудом хватало для такого тяжелого автомобиля. Но зато как урчал мотор! Словно это был не двигатель, а горячий зверь, спрятанный под капотом, огромный, уютный.
Витька свернул на Дзержинского и поехал по площади. На углу Мира стоял милицейский экипаж. Из желто-синего «жигуленка» выбрался мент и махнул полосатым жезлом. Витька притормозил. Это был его одноклассник. Одноклассник подошёл, узнал Витьку и заулыбался.
- Коробкинская тачка? Угнал, что ли?
- Не поверишь, поменялся, - ответил Витька.
Милиционер обошёл «Победу», поцокал языком.
- Вещь! Но, парень, ты совсем оборзел. От тебя водкой воняло, когда ты ещё только с Промышленной сворачивал. Имей совесть!
- Да я только кружок и обратно в гараж, - Витька щерился в открытую пассажирскую дверь. - Обкатка. Я же не на работе.
Одноклассник демонстративно закрыл ладонью глаза и махнул рукой в перчатке с белым обшлагом.
- Ехай уже! Но смотри аккуратнее. Таксёров по всему городу лупят. Мы только что Матвеича от расправы спасли. Вшестером били. Кричали, мол, натерпелись от коммуняк. А он вообще беспартийный. Просто рожа его примелькалась.
Матвеич был самым старым интинским таксистом, возившим еще полковника Халеева, а потом долгие годы трудившимся на АТП. Хороший был мужик, из старой гвардии. Все его знали и уважали. Портрет Матвеича годами висел на доске передовиков производства. И уж что-что, а бить Матвеича считалось западло. Он единственный, кто всегда мог в День шахтёра работать спокойно.
Витька отсалютовал приятелю и мягко тронулся с места. Одноклассник что-то кричал. Витька притормозил, потянулся к ручке и опустил пассажирское стекло.
- Красота!
Витька сделал знак, что не понимает.
- Тачка, говорю, красивая. Повезло.
Витька махнул рукой, закрутил стекло и нажал на газ. Он проехал мимо тёмных витрин универмага и закрытых дверей гастронома и свернул на хорошо освещенную улицу Мира. Движения на улице почти не было. Впереди виднелись габаритные огни рейсового автобуса. Витька решил, что это самое место немного разогнаться и почувствовать машину на скорости. Но только стрелка спидометра дошла до отметки в сорок километров, как, откуда ни возьмись, посреди улицы возник какой-то дурак в расстёгнутом полупальто из искусственного меха и, растопырив руки, попытался остановить автомобиль. Витька рванул руль вправо, чтобы объехать, но тут же из-под светофора выскочили еще двое и что-то закричали. Витька дал по тормозам и, одновременно выкрутив рулевое колесо, с визгом свернул на Бабушкина и лишь чудом вписался. После резкого поворота машина закачалась маятником, ища равновесие. Сзади что-то кричали, и где-то совсем рядом лопнула брошенная бутылка.
Витька взглянул в зеркало заднего вида, но из-за того, что позади было не привычное стекло «четверки», а узкая, под самой крышей, амбразура «Победы», он ничего в нем не различил и перевел взгляд вперед. И как раз вовремя. Прямо перед ним, на дороге, метрах в двадцати копошились дети. Барабанные тормоза, не задобренные гидроусилителем, завыли, но машина продолжала двигаться.
Ещё секунду, и Господь сам заплакал бы над стигматами ран в асфальте, но из темени метнулась фигура, кто-то оттолкнул детей и принял удар на себя. Человека отбросило в сторону, а машина, наконец, замерла. Витька выскочил из-за руля и бросился к сбитому. Это был сосед - Англичанин. Англичанин лежал в какой-то невыразимо нехорошей позе, на ноге, как люди обычно не лежат. И нога казалась согнутой неправильно, а и из-под волос вытекала струйка крови и пачкала воротник куртки. Подбежали, размахивая бутылками, мужики с перекрестка, но, увидев аварию, стушевались. Вид сбитого человека и детей, которых обнимали матери, ощупывая руки и ноги, стряхнул с преследователей пыл и кураж.
Англичанин дышал, но был без сознания. Витька, обернувшись к давешним преследователям, истошно заорал, чтобы те рвали в приемный покой за санитарами. Но пьяницы, смекнув, что дело пахнет статьёй, бросились в сторону Новобольничной.
Тогда одна из женщин, убедившись, что её ребенок невредим, а только запачкан, оставила его подруге, а сама поспешила за помощью. Когда через десять минут появились двое с носилками, Андрей уже пришел в себя. Витька придерживал ему голову, а он молча лежал и смотрел своими серыми глазами, ставшими в свете фар почти прозрачными, на то, как дети, уже потеряв интерес к происходящему, бегали в догонялки вокруг женщины. Они, пытаясь сорвать друг с друга шапочки, кричали, размахивали руками. Андрею было больно. Но он улыбался.
Дейнега, пробравшийся в палату Андрея через два дня после аварии, увидел друга в гипсе и с ногой в чудных металлических кольцах. Поза друга на больничной койке была столь торжественна, что Егор расхохотался.
- Чего ржёшь? – спросил Андрей, нахмурив брови, но не выдержал и рассмеялся сам, разглядев на друге короткие, не по росту, пижамные штаны, торчащие из-под казенного больничного халата.
Они проговорили больше часа, как вдруг в палату заглянул Витька. Вид у него был сконфуженный.
- А ну-ка иди сюда, - поманил его Дейнега. - Ты чего это, кроссинговер, людей давишь?
Витька вошёл и встал у самой двери, опустив голову.
- Небось, опять бухим ездил? Говорят, у Коробкиных «Победу» по пьяному делу угнал и поехал пассажиров с воркутинского встречать, - строгим голосом допрашивал Дейнега.
- Брехня всё! – взвился Витька. – Болтают ерунду. Англичанин, эт самое, ну, не верь ты ему! Обещал же, что не буду работать в День шахтёра. Вот и не работал. Мы с Коробкиными машинами поменялись. Ну и решил опробовать. Это же несчастный случай. Всё шпана с Южного виновата. И вообще, - он замялся, - хотите знать, я после того, как тебя в операционную увезли, сам пошёл и мильтонам сдался. Вот. Погоди. Сейчас.
Витька открыл дверь в коридор и кого-то позвал. Вошёл гаишник, Витькин одноклассник, в белом халате, наброшенном поверх форменного кителя. Он поздоровался, извинился за беспокойство и осведомился, будет ли «гражданин Краснов» подавать заявление. Андрей подавать заявление отказался. Милиционер пожал плечами, сказал «на нет и суда нет», пожелал здоровья, отвесил Витьке подзатыльник и вышел из палаты. Витька остался стоять, склонив голову и разглядывая кафельные шашечки на полу палаты.
- Я ещё просил мне дырку в правах сделать, - выдохнул он, не поднимая головы, - чтобы у меня как узелок на память была.
- И как, сделали? – спросил Дейнега.
- Не сделали, - мрачно ответил Витька. - Матом обложили.
Андрей подозвал соседа и протянул ему левую руку, правая была в гипсе.
- Нормально всё, вот теперь полный кроссинговер, - сказал он и подмигнул Дейнеге.
Андрей на друга не сердился. Невероятно, но он даже обрадовался тому, что произошло. Словно что-то замкнулось, зарифмовалось в жизни. Здесь, в палате, на больничной койке, под тонким вытертым одеялом, он с удивлением почувствовал себя счастливым. Такого полного и спокойного счастья он не испытывал раньше. Даже когда за ним закрылись ворота КПП «восемнадцатой», даже когда шёл он, получив подорожную, по насыпи узкой колеи от поселения к железнодорожной станции Харпа, и даже когда родилась Варвара, счастье было в четверть силы, в треть, в половину. Словно годы на воле оставался он заключенным, а освободился по-настоящему только сейчас. Может быть, для того нужно было вдруг подняться на мгновение над землей в полете, чтобы сразу и рухнуть, переломать руки и ноги, получить сотрясение мозга, ушиб всех внутренних органов, но освободиться по-настоящему.
Перед выпиской Дейнега зашёл к Андрею в палату попрощаться. Уже одетый по-городскому, в джинсах и сером джемпере, сунул в руки другу пакетик с солёным арахисом, который купил в магазине возле больницы.
- Я, Андрюха, уеду, наверное, - сказал он, рассеянно глядя в окно на качающиеся от ветра ветки ивы.
- И правильно, - согласился Андрей, - чего в Инте торчать, если работы сворачивают, сегодня и садись на поезд.
- Не, ты не понял. Я насовсем уехать решил, в Австралию.
Андрей с удивлением посмотрел на товарища.
- Помнишь конверт, что Фёдор для меня передал? Тот, что с пирожками в сумке был. – Андрей утвердительно кивнул. – Там приглашение, анкеты мне и Лидке, документы для оформления разрешения на работу и контракт с государственной геологической службой Австралии.
- В эмиграцию, что ли? – дошло до Андрея. – Ты же вроде не еврей.
- При чём тут это, «еврей – не еврей», - вспыхнул Егор. - Сейчас всех выпускают, хоть чукчей. Стена рухнула, Англичанин! Всё! Нет стены. И страны, той, к которой привыкли, тоже нет. Ещё никто не понимает, что произошло, но произошло нечто великое. Теперь ни войн не будет, ни гонки вооружений, ни ленинской тетради, ни парткомов с месткомами. Всё. Закончилось. Было и сплыло. Теперь новая власть, народная. Теперь весь мир наш. Понимаешь? Весь мир, Англичанин! Не марксизм-ленинизм, а Фрейд и Сартр. Ты в свою Америку поедешь или куда ты там собирался, когда английский учил. Ду ю андестенд ми, миста Краснов?
Андрей промолчал. Он не любил, когда Егор начинал говорить про политику. В такие минуты друг казался ему чужим.
- Фёдор уверяет, что дерьмо великое произошло, - сказал Андрей тихо, - работы по всему северу сворачиваются. Говорит, Урал по кусочкам дербанить начнут.
- Дурак твой Фёдор и коммунист. Он член их партии, хотя и нормальный мужик. Его же никто на западе на работу не возьмёт. Люстрация. Слышал слово? Коммунистов в Европе на работу не берут. Чаушеску вообще расстреляли. Там с большевиками не чикаются.
Андрей промолчал. Ему не нравились слова Егора, но он не умел сказать так же складно, хотя и прочел много книг.