печальная, полная света
сегодня луна
мне показалась сестрой
Наташина жизнь передо мной, как на ладони, она исчислена и завершена. Можно посчитать, что Наташа прожила 19826 дней …
Мы были вместе с тех пор, как только стали осознавать себя, и я находилась рядом с ней в последние минуты ее земной жизни. О ней я могу свидетельствовать, с ней я кровно и навсегда связана.
Чувство безысходности и непоправимой беды после ее ухода стали притупляться тогда, когда я начала делать записи о Наташе, когда смогла это делать. Ни книга, ни эссе, ни воспоминания, а просто записи. Они стали писаться из-за тоски по сестре.
Наташа была какой-то источающей радость частью моего существования. В моем дневнике есть запись от 27.12.1976: «Вчера я плакала от счастья. Я лежала в постели, во мне родилось новое, непонятное чувство, то, которое поэты называли, наверное, «радость бытия». Я чувствовала себя счастливой от того, что я родилась. Я! От того, что вокруг меня прекрасный мир, что впереди прекрасное, непознанное, таинственное. Счастлива от того, что есть весна, моя сестра, небо с кудряшками облаков, морозное окно, крепкий душистый чай, запах жареного картофеля, ласковый котенок. От того, что существует возможность мечтать, думать, влюбляться, любоваться людьми».
«Рисунок» моей судьбы, несомненно, правился Натальей. Вслед за ней я приехала поступать в Томск, в университет, и влюбилась в этот город. Она приобщила меня к туризму: сначала спелеология, потом были горный туризм, альпинизм. Сестра перезнакомила меня со всеми своими друзьями, и они стали моими тоже. Позднее я поняла, что её детские произведения «Дарья», «Шумный двор», «Одно лето» и другие дали мне неосознанный писательский импульс. Наташа после детства ничего не писала, кроме историй болезни, а я начала писать «произведения» и не могу остановиться до сих пор.
Она была мне не только сестрой, но и сердечной подругой, с которой я могла поделиться своими проблемами и тайнами. Горечь от того, что мне придется часть жизни прожить без сестры, неизбывна.
Женский «пэнский» день
Наташа родилась в Лавровке, где родители работали учителями. Когда ей было семь лет, наша семья переехала в Раздольное. У сестры не сохранилось воспоминаний, связанных с Лавровкой. Но вот друг отца Алексей Романович, приезжавший к папе в гости, очень хорошо запомнил его старшую дочь.
Голоса друзей: Алексей Романович Коротченко
Ей было около года, когда я увидел её впервые. Это был живой обаятельный ребенок с распахнутыми агатовыми очами и черными кудряшками. Она сразу очаровала меня доверием к незнакомцу. Протянув ручки и нимало не смущаясь, взобралась с моей помощью на колени и стала нежными пальчиками ощупывать лицо, трогать нос, глаза и уши. Так она искала ласки не только у родителей, но и у гостей.
Украшением квартиры Поповых были чудесные венские стулья, нарядные и легкие. Они интересовали и Наташу. Ухватившись за край сиденья, она толкала стул перед собой и, переступая ножками, училась ходить.
Её общительность и доверие к людям распространялись и на врачей, приходивших лечить. Они её не пугали, а вызывали интерес. Когда в её реквизите появились куклы, она тоже их старательно лечила: перевязывала раны, делала примочки, ставила уколы и укладывала в постельку. Доминирующими чертами её характера были любознательность и интерес ко всему окружающему. Бывало уткнется носом в кромку стола и внимательно следит за работой родителей, которые листают книжки или пишут. Уяснив это, она и сама, раздобыв листок, тоже чертит каракули, а позже и рисует.
Любила не только лечить, но и играть в школу. До школы освоила азбуку и счет. А когда пошла в первый класс, училась прилежно, с охотой усваивая школьную науку.
Повзрослев, смуглая, черноокая Наташа могла сойти за красавицу южных кавказских кровей. Как и они, отличалась лёгкой походкой, стройностью и ловкостью в движениях, а также приветливостью и общительностью. Когда Леонид начинал расспрашивать о Томске, живо подключалась к беседам и задавала немало вопросов. Влюбленный в Томск, я, не жалея красок, рисовал сказочное деревянное зодчество, проспекты, запруженные веселой студенческой молодежью. Целые оды посвящал университету, Научной библиотеке, знаменитой Университетской роще, медицинскому, политехническому институтам. Наташа, как губка, впитывала все это, хотя больше всего её интересовал мединститут.
Наше детство прошло в Раздольном. Этот затерянный в степи поселок с невысокими домиками был со всех сторон окружен небом. Оно простиралось от горизонта до горизонта: дневное – безоблачное, сытно-синее или в причудливых облаках и ночное – звездное. В солнечный день манящие воздушно-белые облака, плывущие от края и до края земли, благовествовали о счастливой новизне каждого дня. А вечером весь Космос с дальними и ближними звездами был как на ладони. Вьюжные зимы наметали сугробы прямо возле дома. Сумерки заставали нас с сестрой играющими на снежных горках. Синеющие сумерки даже на вкус были чудесными. Мы ложились на снег и смотрели в небо. Снег совсем не холодил, он становился теплым. Небо быстро чернело, и на нем вспыхивали звезды. В ясную морозную ночь с вышины сияли мириады звезд. Мы часто видели огненные полоски сгорающих метеоритов, неторопливо летящие огоньки спутников. Если долго смотреть вверх, вдруг теряется граница между небом и землей: или звезды опускались, или мы возносились к ним и втягивались бездонной звёздной далью. Мы вдруг ощущали себя глядящими в Космос из колыбели Земли. А он оживает, радостно мигая тебе звездами.
Мамин голос:
– Наташа, Вера – домой!
Мы неохотно плелись к дому.
Наша маленькая речка Чаглинка была миниатюрным отражение Вселенской Реки, как, наверное, любая река. Она текла к нам из каких-то неведомых степных далей и, замысловато петляя, уносила свои небогатые воды к ближним и дальним поселкам.
Это была нескучная река, вдоль ее берегов росли шуршащие на ветру заросли камышей, пестрели мелкими цветами заливные зеленые лужки. Крошечные песчаные косы сменяли обрывистые глинистые берега, в которых ласточки или стрижи делали норки. А в отдаленных от поселка местах, в тихих заводях среди круглых, как блины, зеленых листьев цвели золотые кувшинки и белоснежные водяные лилии, местная разновидность лотоса – мистического цветка древних цивилизаций. Увидеть лилии или получить один-два цветка от взрослых было большой радостью. Мы вглядывались в красновато-желтую сердцевину цветка, вдыхали его удивительный аромат, сродни запаху утренней влажной свежести, и всерьез ожидали волшебства.
В жаркие летние дни плескались в парной воде до лихорадки.
Степной пейзаж монотонным не назовешь. Разнообразие придавали ему бесконечно меняющие цвет и форму облака, плывущие в манящей близости от земли. И еще свет – свет солнца, разгорающегося к полудню и ало пламенеющего к вечеру. Но самое поразительное в степи это то, что не нарисуешь, не опишешь, не переместишь, не воспроизведешь и не привезешь в подарок – это запах. Дух нагретой солнцем степи, настоянный на множестве трав и цветов, пьянит, будоражит, наполняет радостью и витальной силой. Наверное, он пробуждает какие-то глубокие пласты памяти о вольной кочевой жизни древних степняков.
Взрослея, мы потеряли целый континент драгоценных чувств и ощущений, они теперь не подвластны даже самому старательному описанию.
Тогда, в блаженную пору добуквенного и дописьменного существования, мы были ещё связаны незримой пуповиной с таинственной добытийностью, тогда все было другим, краски – плотнее и ярче, звуки – нежнее. Радость захлёстывала, охватывая целиком все детское существо до кончиков растрёпанных волос.
Наше безтелевизионное и безкомпьютерное детство подарило нам возможность играть в свои игры и выдумывать свои собственные миры и увлекательные истории. Застрельщицей в этом была Наташа. Ее фантазия и поразительный творческий потенциал детской души красочно расцветили наше детство.
Самой первой и самой важной игрой была игра в дом. Действительно, ведь человек призван, прежде всего, устроить на земле свой дом, в котором он и его близкие будут чувствовать себя защищенными, любимыми и любящими. Хорошо, если когда-нибудь в такой Дом превратится вся наша планета с наличным числом цивилизаций, стран и народов.
Первый «домик» мы устроили еще в Лавровке, в скверике возле избушки под раскидистыми кустами акаций. Я запомнила чисто выметенную землю под густыми кронами, почерневшие доски на чурочках – лавочки. И что-то так влекло меня туда и наделяло это отъединенное пространство особенной значимостью. Потом, уже в Раздольном, мы устраивали домик в уголке сарая. Но появились домашние животные и выселили нас оттуда. Наташа придумала устроить домик на чердаке – таинственное и сказочное место. Про Карлсона тогда никто и слыхом не слыхивал. По шаткой лестнице мы поднимали на чердак старые одеяла, доски. Просили у мамы какую-нибудь посуду. И так в наличии появились все составляющие настоящего жилища: постель, стол, домашняя утварь. Рвали высокие стебли полыни и делали из них веники – наш домик должен был содержаться в чистоте. Здесь мы собирались с подругами, вели задушевные беседы, играли, делали кукол из подручных материалов, приносили какую-нибудь еду для совместных трапез, с удовольствием обозревали с высоты окружающий пейзаж. Этакая детская община. Конец общине положил папа. Боясь, что мы проломим потолок, он запретил нам собираться на чердаке. И потом уже игра в домик не заладилась – не находилось никакого укромного места для него.
Из любимых игр – жмурки, вышибала, прятки. Казалось бы, в наших небольших, бедно обставленных комнатах невозможно было играть в прятки. Но это не так. Маленькие, мы могли уместиться в самом дальнем углу шкафа за висящей одеждой, на небольшом уголке стола за трельяжем, спрятаться между перин на кровати, залезть в чемодан. Однажды сестра с подругой не могли меня найти в двух комнатах часа два. Зал, спальня и кухня были смежными. Мы прятались в зале и спальне. В зале все легко просматривалось, и прятаться там особо было негде. Поэтому заглянув под стол, искатели отправлялись в спальню. Я догадалась встать на подоконник за этажерку в зале. Как только Наташа с Ларисой уходили в спальню, соскакивала с подоконника и убегала на кухню. И когда они уже переворачивали вверх дном всю спальню, радостно подпрыгивая, прибегала из кухни:
– Эля, эля ! Вы меня не нашли!
И так несколько раз.
– Мам, куда она прячется? – пыталась выведать Наташа мой секрет.
– У нее есть порошок невидимый, – не выдавала меня мама.
А уж на улице среди сараев, стогов сена, бочек и заборов попробуй-ка отыщи.
Еще играли в догоняшки, ножички, классики, в мячик, «козла», штандр, «магазин», прыгали через скакалочки, крутили хулахуп. Зимой «резались» в настольные игры. Из любимых: шашки и «Чапаев». Мультики в нашем детстве появлялись не часто. Иногда их показывали в киножурналах перед началом фильма в клубе. Редкостная, упоительная удача! Но зато в нашем доме в большом количестве были пластинки со сказками. Все они записывались с прекрасным музыкальным оформлением. Папа, не жалея денег, покупал и привозил их нам отовсюду. Эти пластинки были прослушаны нами, думаю, сотни раз: «Кошкин дом», «Чипполино», «Приключения Незнайки», «Конёк-горбунок», «Золушка» и так далее. Я бы и сейчас, наверное, узнала старые записи полюбившихся сказок с первых звуков.
Был ещё фильмоскоп и диафильмы. Старые фильмоскопы своим видом были похожи на маленький танк. Воинственно, как дуло, выдвигался вперед объектив. «Готов к борьбе за развлечения и просвещение детей!» – говорил весь их грозный вид. Долгими зимними вечерами мы смотрели диафильмы с гостями или вдвоем с сестрой. Вставляешь диафильм в специальную «крутилку». Надо правильной стороной вставить, а то картинка будет наоборот, и ни одного слова не прочитаешь. «Крутилку» вставляешь в фильмоскоп, гасится свет, все поглощает темнота, солнечный луч вырывается из объектива, и вот яркие цветные картинки появляются на белой известковой стене – начинается сказка.
Была у нас одна игра, которая, я думаю, досталась детям со времен каменного века – это «камешки». Для игры нужно найти пять плоских небольших камешков, одну или две подружки – и игра могла затянуться на часы. Она имела много конов и различных вариаций. Камни разбрасывались на плоской поверхности, потом надо было выбивать один камень другим, как в «Чапаеве», потом они подбрасывались вверх и ловились тыльной стороной ладоней – сначала двумя, потом одной. Постепенно количество камней в игре уменьшалось. Мы, наверное, стали последней генерацией детей, которая играла в эту игру, свою дочь я уже не смогла ею заинтересовать. Да… где «камешки», а где компьютерные игры…
На лето мама шила нам одинаковые платья и сарафаны. Одну такую пару сарафанов с широкими лямками я запомнила. Они были сшиты из ситца: по белому полю маленькие розовые тюльпаны с зелёными листиками на коротких стебельках. Часто нас отправляли на улицу в трусиках и босиком. За летний сезон мы чернели, как головешки, подошвы ног грубели наподобие кирзы и становились неуязвимы ни для стекол, ни для гвоздей, как у йогов. Раз в три дня мама делала нам прически: косы заплетались так туго, что глаза смещались к ушам.
– Терпи, казак, атаманом будешь, – приговаривала она казацкую присказку.
Кстати, вспоминаю и другие её присказки. Если терялась какая-то вещь, которая всегда была под рукой и вдруг непостижимым образом пропадала, мама искала её, приговаривая: «Черт, черт, поиграй, да отдай!»
На осень и весну у нас были ботинки и длинные резиновые сапоги, в них хорошо было месить деревенскую грязь и измерять глубину луж. Зимой, конечно, валенки; они много раз подшивались, отчего делались неуклюжими и смешными, но зато удобными для зимних забав. Вся это обувь практически не различалась по гендерным признакам и была преимущественно черного цвета.
У моего гардероба было одно преимущество по сравнению с Наташиным: я добровольно, без всякого принуждения донашивала за сестрой все, что она не смогла сносить. Поэтому, хоть и плохонькой, но одежды у меня оказывалось больше. Историю про Наташину шубку и красное пальто, которое мне папа привез из Москвы, я не могу забыть до сих пор. Почему-то тогда наша отечественная промышленность не предлагала курток никаким категориям населения – только шубы и пальто. И у меня даже есть предположение, почему. Из всех видов курток в ходу была только одна – фуфайка или, проще говоря, ватник – одного фасона на все тридцать миллионов или, может, больше экземпляров, которые выпускались в стране ежегодно. Дешевые и теплые ватники предназначались для простых и грубых работ. А вот пальто или шуба – статусная вещь. Выпусти куртку – кто её купит, она же на ватник похожа. Папа купил мне пальто в Москве, примерив его на случайно подвернувшуюся в магазине восьмилетнюю москвичку. Когда на меня надели пальто, стало ясно, что москвичка оказалась акселераткой: рукава свисали до колен, полы волочились на уровне пяток, внутрь пальто можно было запихать еще две таких же девочки, как я. В нашем втором «А» я была самой маленькой, Нина Кресс, замыкавшая шеренгу на физкультуре, не считается, потому что все думали, что она лилипутка. Пальто повесили в гардероб и стали ждать, пока я подрасту.
– Ну, и хорошо, на несколько лет хватит, – рассудила мама.
Шли годы. Но то ли пальто подрастало вместе со мной, то ли я совсем не росла – я по-прежнему утопала в нем по макушку. Меня вполне устраивала Наташина шубка. Правда, теперь ручонки по локоть выглядывали из рукавов. И вот однажды, через год после приобретения пальто, я собралась в кино, набросила изрядно порыжевшую, но такую дорогую моему сердцу Наташину шубку. И вдруг папа спрашивает:
– Ты почему пальто не носишь? – Наверное, я вызывающе выглядела.
– Оно мне еще большое.
Видимо, папа был возмущен тем, что прекрасное московское пальто из красного кашемира в рубчик с воротником из золотисто-коричневой овчины висит без толку в гардеробе, а дочь ходит в критически неприличной шубе. Он сурово произнес:
– Надевай пальто, в шубе я тебя не пущу.
Я, понурив голову, напялила пальто. Рукава безжизненно болтались, вызывая подозрения, что рук в них нет вовсе, полы заканчивались где-то на уровне подошв, под обвисшие плечи можно было подложить по подушке-думочке. И вот в таком клоунском виде я должна идти в кино? Девочка из «республики Шкид». И хотя я уже тогда из всех искусств важнейшим считала кино, ронять свою репутацию перед сельским сообществом ради него не хотела. Я остановилась на пороге и расплакалась. Все-таки у папы оказался кое-какой вкус, он смилостивился:
– Хорошо, иди в шубе, – сказал он.
Я радостно накинула шубу, которая на мне уже элегантно превращалась в полушубок.
Мама надставила Наташину шубу, чтобы я могла и дальше в ней ходить. Но пальто продолжало-таки угрожающе краснеть в гардеробе. Наконец, к четвёртому классу мама решилась обрезать его по моему росту. И как только его обрезали – я стала уверенно расти и к следующему году из него окончательно выросла.
Еще не владея грамотой, мы с сестрой пытались «читать».
В диафильмах под картинками был текст, который сначала нам читали родители. А когда мы смотрели диафильмы без них, «читали» друг другу – рассказывали все, что запомнили про эти картинки.
Папа как-то подписал нам с Наташей открытку к 8 Марта. Читать мы не умели, и мама нам несколько раз прочла: «Дорогие дочери, Наташа и Вера, поздравляю вас с Международным женским днем восьмое марта…» Потом мы с Наташей «перечитывали» друг другу эту открытку и так как «международный» не могли ни запомнить, ни произнести, читали так: «Поздравляю вас с женским «пэнским» днем восьмое марта». Теперь мы так и поздравляем друг друга в семье с «женским пэнским» днем.
Также нередко мы «читали» книги. В доме педагогов детских книг было очень много. Из любимых: народные сказки, «Конёк-горбунок» Петра Ершова, стихи Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Агнии Барто, Сергея Михалкова – в общем, вся советская детская классика. Кроме того, папа много покупал для нас сказок народов мира. Будучи сам библиофилом и книгочеем, он приохотил нас к чтению.
Тогда мы вполне обходились без «гугла», потому что «гуглом» нам служил папа. Раньше про таких, как папа, говорили: «ходячая энциклопедия». А сейчас как сказать? «Ходячий гугл»? Ну, при мобильных устройствах и это уже не образно. А можно так: «не мозг, а гугл». Или просто: «ну, ты гугл!»
Ну, вот, мы обращалась к нему за разъяснением непонятных слов, с бесчисленными вопросами про то и это. Не помню, чтобы папа чего-нибудь не знал. Потом он сам не стал нам разъяснять, а отправлял к словарям и энциклопедиям, которые внушительными рядами стояли в высоком шкафу. Нам в словарях рыться не хотелось. Но папа твердо решил приучить нас самих добывать информацию. Только мы к нему с вопросом – он молча, с улыбкой на шкаф с энциклопедиями кивает: дескать, ищите сами.
– Ну, пап…– начинаем канючить.
А папа опять кивает. Приучил все-таки.
Мы любили с сестрой смотреть картинки в Большой советской энциклопедии и в книгах по искусству. Их у отца тоже было много. Кажется, мы как-то комментировали друг другу картинки. Точно помню игру: каждая стремилась быстрее закрыть ладошкой понравившуюся картинку и выкрикнуть: «Это моё»! Так мы обозначали свои предпочтения. Часто в пылу дележки под ладошку попадались какие-нибудь странные или безобразные, с нашей точки зрения вещи, типа «Похищение дочерей Левкиппа» или «Сатурн, пожирающий своих детей». Это нас очень веселило. Наше детское целомудрие не позволяло нам подробно рассматривать картинки с «обнаженкой», которой в классических живописных произведениях было более чем достаточно. И если кто-то из нас двоих дольше положенного задерживался на таких картинках, другая говорила:
– Листай быстрее, как тебе не стыдно, бессовестная!
Приучив нас читать, папе потом пришлось бороться с этой страстью. Мы готовы были читать всегда, за едой, ночью, нарушая строго установленный режим. В одиннадцать вечера все должны были ложиться спать. Мы придумывали разные способы, чтобы обойти этот запрет. Наташа, например, ночами читала с фонариком, под одеялом. Уже в Красном Яре у нас была двухуровневая квартира. Когда папа засыпал в соседней спальне, я потихоньку спускалась со второго этажа и читала внизу на кухне. Если сверху начиналось движение – выключала свет и пережидала. Однажды папа забрал у меня и спрятал книжку за то, что я читала во время обеда или ужина за столом. Такую книжку! «Консуэло» Жорж Санд. И как раз в самый разгар романтических страстей.
Папа нас не лупил никогда. Я запомнила лишь одну оплеуху, полученную от него. По моим нынешним представлениям, я ее заслужила. Папа наказывал тем, что ставил в угол, это в сугубо раннем детстве. Его главным педагогическим средством была воспитательная беседа, хотя и не только. Отец обладал таким авторитетом, что его слов было достаточно для нашего вразумления. Мы боялись нарушить его требования. Он творчески подходил к наказаниям. Например, чтобы отбить у нас привычку болтаться поздно вечером на улице, он завел такое правило: в десять вечера мы с сестрой должны были быть дома. Случалось, заиграешься где-нибудь, заболтаешься с подружками и вдруг с ужасом узнаешь, что роковая черта пройдена. Стрелки двинулись к одиннадцати. Начинались бешеные гонки домой. В голове одна мысль: только бы не закрыл дверь, только бы не закрыл дверь! И вот холодная от страха подбегаешь к двери, осторожно тянешь ее на себя – ужас!– она закрыта. Если бы не было страшно остаться на ночь на улице, то мы бы остались. Даже не знаю, что страшнее было: встреча с папой после десяти или бездомная ночь на улице. Вот стоишь перед закрытой дверью с двумя большими страхами. Тихо, как мышка, стучишь в дверь. На стук после десяти дверь всегда открывал папа. Звук его шагов был вызовом на страшный суд. Если папа нас не лупил, чего же мы так боялись? Папиного гнева, его недовольства нами. И потом, могут же педагогические принципы дать осечку. У мамы педагогические принципы осечку давали.
В небогатые и непритязательные советские времена обходились скромным минимумом вещей. Домашняя мебель была куплена на заре нашего детства и с тех пор не менялась. Её я помню назубок. Две панцирных широких кровати, громоздкий платяной шкаф, овальный стол с трельяжем и несколько скрипучих венских стульев в спальне. Всё детство мы с сестрой спали вместе на одной кровати. Потом появилась детская кроватка для Володи. Два шкафа с книгами, круглый раздвижной стол, легкая этажерка тоже для книг и шесть лакированных стульев с обитыми голубым коленкором сиденьями – в зале. Эти стулья поначалу выглядели даже изысканно. Раз в месяц мы отчищали порошком их голубые сиденья и протирали лаковые закругленные спинки. Потом лак облез, коленкор повредился. Но и венские стулья, и голубой коленкор дожили до маминого переезда в Томск в 1992 году. И потом, когда мамину квартиру продали, мебель раздали желающим. Наташа сильно жалела по поводу венских стульев:
– Что же мы не догадались?! – спохватилась она позже. – Надо было их отреставрировать, покрыть лаком и оставить как память о нашем доме, они бы и сейчас очень хорошо смотрелись.
Они смотрелись бы хорошо… И теперь, вспоминая эти отданные случайным людям наши старые венские стулья, мне становится до слёз грустно.
На кухне стояли немудрящие стол, табуретки, сработанные сельскими плотниками. Потом появился буфет с зеркальными стёклами в верхнем шкафчике. Нам он казался верхом роскоши. А позже в доме появились телевизор на ножках и холодильник.
Были и совсем экзотические вещи – аквариум с рыбками, который завел папа. Для нашего маленького поселка это было в диковинку. Приходили совсем незнакомые люди, в основном дети, посмотреть на маленьких рыбок – родители всех пускали. Эпизод из фильма «Собачье сердце», когда бабулька пришла в дом профессора Преображенского посмотреть на «говорящу собачку», живо напомнил мне наш аквариум.
Из вещей родительского дома у нас остались лишь папины книги и мамины одеяла и подушки.
Быт в Раздольном был довольно тяжелым: в доме отсутствовали вода, канализация, центральное отопление. Но у нас с сестрой осталось светлое, лёгкое, комфортное ощущение от этого дома.
Вечером, лёжа в постели, мы рассматривали узоры трещинок на известковых стенах и потолке, отыскивая среди них знакомые фигуры птиц, людей и деревьев. К утру дом охлаждался. Проснувшись, мы ждали, когда мама растопит печь. Заслышав её ровный гул, хватали в охапку одежду и бежали босиком по холодному полу к печи. Печь уже щедро отбрасывала густые красные блики, исходила жаром и приветливо гудела, пощёлкивая поленьями. Греясь то одним, то другим боком возле неё, мы неторопливо одевались, поджидая, когда тепло разольётся по всему дому. Летом в солнечные дни я любила сразу после пробуждения выбегать в палисадник к восточной стене, которая уже ярко освещалась и прогревалась солнцем. Сидя на корточках и греясь в его лучах, начинала палочкой рисовать на земле каракули, копать ямки или канальчики, выковыривать из земли маленькие красивые камешки.
Большая часть тягот лежала на маме: она и топила печь, и варила, и ухаживала за домашними животными, и за огородом. Не сразу я оценила всю ту огромную работу, которую мама делала ради семьи.
Хотя нас обеих рано приобщили к домашним заботам, Наталья проявляла к ним большее усердие и охоту. Нашим делом были уборка в доме, мытьё посуды, помощь на огороде. Кухню мама нам не доверяла, готовила всегда сама. Иногда с небольшими ведёрками мы ходили за водой на водокачку. Сестра пыталась научиться доить корову. Если и говорить о домашних животных, которых мы помнили и любили – это наша Жданка. Она была ярко-рыжей, по-коровьи изящной, с большими, я бы даже сказала, умными глазами. Когда мы уезжали из Раздольного, её пришлось зарезать. Думали, что она не стельная, а у неё оказался телёночек. Мы видели отрезанную голову Жданки с открытыми, полными ужаса, вывороченными глазами. Сестра очень плакала о Жданке.
Когда-нибудь в своих иномирных странствиях Наташа попадёт в тенистую берёзовую рощу, окружённую зелёными лугами.
Шелестят ветви берез, их листочки-сердечки трепещут и подрагивают на лёгком ветру. Если лечь на траву и закрыть глаза, то кажется, что где-то неподалёку шумит океан. В его шум вплетается звон мушек, гудение шмелей, шуршание травинок. Плывёт нежный сладкий запах цветущих лугов. Вдруг кто-то влажно касается Наташиной щеки. Она открывает глаза. Грустные большие глаза уставились на неё.
– Жданка! Жданочка? Это ты?! – Наташа сразу узнаёт свою любимицу.
Она обнимает Жданку за шею. Корова поворачивает голову назад, и к ней на тоненьких ножках-спичинках бежит теленочек, такой же рыжий, как и Жданка. Он тыкается бархатной мордочкой в Наташины ладони, нетерпеливо топотит своими чёрными агатовыми копытцами, треплет подол платья…
Уже к склону лет я осознала, что Наташа была уникальным ребенком, уникальным по своей одаренности. О написанных ею в детстве «произведениях» я подробно писала в изданной ранее семейной хронике «Так было» . Там же я рассказала о том, какие необыкновенные куклы и кукольные семейства придумывала и мастерила сестра.
Я перебираю детей и взрослых и отмечаю, что не знаю в своем ближнем и дальнем окружении того, кто бы в детстве писал, иллюстрировал и «издавал» книги, как Наташа. За исключением, может быть, сестёр Бронте. Но это уж совсем «дальнее». Тогда я это все очень любила и восхищалась, но оценить уникальность Наташиного дара, конечно, не могла. Не знаю тех, кто бы так плодоносно придумывал новые игры, мастерил кукол из самых невероятных предметов – бутылок, щепок, початков кукурузы, камней. Тогда это было обыденностью детских игр с их спонтанным и бесконечным творчеством.
Вот цитата из Наташиного произведения «Шумный двор, или Барак».
Замечу сразу, что слово «барак» в нашем детстве не несло никакого негативного смысла, как сейчас: временная, полупригодная для проживания, убогая постройка, которая к тому же использовалась в концлагерях. Да, это была вытянутая в длину одноэтажная постройка, в которой проживало несколько семей. В бараках целинного посёлка, каковым являлось Раздольное, жили хорошие семьи, они содержали себя в чистоте. В здании барачного типа находился клуб, где показывали кино и проходили праздники. Это был тип постройки, и только. Итак, начало «Шумного двора»:
«Утро. Солнце поднимается, петух кукарекает. Улица просыпается и в бараке, о котором идет речь, тоже просыпаются люди. В кухнях во всех уже горит свет, мамы варят обед и завтрак. В детских и спальных завешены окна и темно. Дверь барака закрыта. Видно, что еще никто из барака не выходил».
Неплохо для одиннадцатилетней девочки.
Произведение открывается анкетой:
«Анкета
Издательство: домашнее
Художник: Попова Наташа (ил.)
Режиссёр: Попова Наташа
Название произведения:
Шумный двор (барак)
Издание: 1-е
Начато: 30/Х – 65
Кончено -
Роспись: (Наташина подпись)»
Наташа как-то сказала мне: «Хорошо, что я не стала писательницей, а то писала бы всякую ерунду». Она имела в виду свою сентиментальность, думая, видимо, что произведения ее были бы безвкусно чувствительными. Наташу ничего не стоило растрогать, чуть расчувствуется, и уже слезы в глазах стоят. Во мне ее слова произвели странную реакцию, я не была согласна с ней в том, что это «хорошо», ведь ее дар такой неизгладимый след оставил в моей душе. Он удивлял и других, соприкоснувшихся с Наташиным творчеством. Скорее всего тогда, в детстве, как уже говорила, под впечатлением ее произведений завязался невидимый узелок моей писательской судьбы, хотя «писательский зуд» проявился много позже. Если бы она дерзнула стать писательницей!
Мне вспоминаются зимние вечера нашего детства, когда мы пребывали в надёжных ладонях семьи, в колыбели родительской любви, когда ничего не было известно о будущих радостях и скорбях, о тяжёлом разводе родителей, болезнях.
Жарко топится печь, на ней покойно шипит старый эмалированный зеленый чайник. Горит керосиновая лампа, отбрасывающая на стены причудливые тени. Мама, накинув на плечи пуховую шаль, сидит за столом и проверяет тетрадки. Вот-вот стукнет дверная щеколда – вернётся с работы папа. А мы втроём устроились на полу на расстеленных шубах. Наташа рисует картинку к своей повести «Дарья». Я засыпаю её вопросами о том, что случится с Дарьей на следующей странице, на следующий день. Володя ползает между нами, норовя поближе подобраться к Наташиной повести. Он уже знает, с каким весёлым треском и как легко рвётся клетчатая бумага. Метель сыплет в окна пригоршни снега, зябко трепещут в палисаднике молодые тополя. В стайке Жданка жуёт душистое сено, дремлют на насестах куры. На краю поселка под ледяным зеркалом спит замёрзшая река. А дальше простираются укутанные снегом степи с редкими перелесками. А дальше, дальше… начинается незнакомый мир, в который нужно будет вступить, когда закончится детство.
Мы были вместе с тех пор, как только стали осознавать себя, и я находилась рядом с ней в последние минуты ее земной жизни. О ней я могу свидетельствовать, с ней я кровно и навсегда связана.
Чувство безысходности и непоправимой беды после ее ухода стали притупляться тогда, когда я начала делать записи о Наташе, когда смогла это делать. Ни книга, ни эссе, ни воспоминания, а просто записи. Они стали писаться из-за тоски по сестре.
Наташа была какой-то источающей радость частью моего существования. В моем дневнике есть запись от 27.12.1976: «Вчера я плакала от счастья. Я лежала в постели, во мне родилось новое, непонятное чувство, то, которое поэты называли, наверное, «радость бытия». Я чувствовала себя счастливой от того, что я родилась. Я! От того, что вокруг меня прекрасный мир, что впереди прекрасное, непознанное, таинственное. Счастлива от того, что есть весна, моя сестра, небо с кудряшками облаков, морозное окно, крепкий душистый чай, запах жареного картофеля, ласковый котенок. От того, что существует возможность мечтать, думать, влюбляться, любоваться людьми».
«Рисунок» моей судьбы, несомненно, правился Натальей. Вслед за ней я приехала поступать в Томск, в университет, и влюбилась в этот город. Она приобщила меня к туризму: сначала спелеология, потом были горный туризм, альпинизм. Сестра перезнакомила меня со всеми своими друзьями, и они стали моими тоже. Позднее я поняла, что её детские произведения «Дарья», «Шумный двор», «Одно лето» и другие дали мне неосознанный писательский импульс. Наташа после детства ничего не писала, кроме историй болезни, а я начала писать «произведения» и не могу остановиться до сих пор.
Она была мне не только сестрой, но и сердечной подругой, с которой я могла поделиться своими проблемами и тайнами. Горечь от того, что мне придется часть жизни прожить без сестры, неизбывна.
Женский «пэнский» день
Наташа родилась в Лавровке, где родители работали учителями. Когда ей было семь лет, наша семья переехала в Раздольное. У сестры не сохранилось воспоминаний, связанных с Лавровкой. Но вот друг отца Алексей Романович, приезжавший к папе в гости, очень хорошо запомнил его старшую дочь.
Голоса друзей: Алексей Романович Коротченко
Ей было около года, когда я увидел её впервые. Это был живой обаятельный ребенок с распахнутыми агатовыми очами и черными кудряшками. Она сразу очаровала меня доверием к незнакомцу. Протянув ручки и нимало не смущаясь, взобралась с моей помощью на колени и стала нежными пальчиками ощупывать лицо, трогать нос, глаза и уши. Так она искала ласки не только у родителей, но и у гостей.
Украшением квартиры Поповых были чудесные венские стулья, нарядные и легкие. Они интересовали и Наташу. Ухватившись за край сиденья, она толкала стул перед собой и, переступая ножками, училась ходить.
Её общительность и доверие к людям распространялись и на врачей, приходивших лечить. Они её не пугали, а вызывали интерес. Когда в её реквизите появились куклы, она тоже их старательно лечила: перевязывала раны, делала примочки, ставила уколы и укладывала в постельку. Доминирующими чертами её характера были любознательность и интерес ко всему окружающему. Бывало уткнется носом в кромку стола и внимательно следит за работой родителей, которые листают книжки или пишут. Уяснив это, она и сама, раздобыв листок, тоже чертит каракули, а позже и рисует.
Любила не только лечить, но и играть в школу. До школы освоила азбуку и счет. А когда пошла в первый класс, училась прилежно, с охотой усваивая школьную науку.
Повзрослев, смуглая, черноокая Наташа могла сойти за красавицу южных кавказских кровей. Как и они, отличалась лёгкой походкой, стройностью и ловкостью в движениях, а также приветливостью и общительностью. Когда Леонид начинал расспрашивать о Томске, живо подключалась к беседам и задавала немало вопросов. Влюбленный в Томск, я, не жалея красок, рисовал сказочное деревянное зодчество, проспекты, запруженные веселой студенческой молодежью. Целые оды посвящал университету, Научной библиотеке, знаменитой Университетской роще, медицинскому, политехническому институтам. Наташа, как губка, впитывала все это, хотя больше всего её интересовал мединститут.
Наше детство прошло в Раздольном. Этот затерянный в степи поселок с невысокими домиками был со всех сторон окружен небом. Оно простиралось от горизонта до горизонта: дневное – безоблачное, сытно-синее или в причудливых облаках и ночное – звездное. В солнечный день манящие воздушно-белые облака, плывущие от края и до края земли, благовествовали о счастливой новизне каждого дня. А вечером весь Космос с дальними и ближними звездами был как на ладони. Вьюжные зимы наметали сугробы прямо возле дома. Сумерки заставали нас с сестрой играющими на снежных горках. Синеющие сумерки даже на вкус были чудесными. Мы ложились на снег и смотрели в небо. Снег совсем не холодил, он становился теплым. Небо быстро чернело, и на нем вспыхивали звезды. В ясную морозную ночь с вышины сияли мириады звезд. Мы часто видели огненные полоски сгорающих метеоритов, неторопливо летящие огоньки спутников. Если долго смотреть вверх, вдруг теряется граница между небом и землей: или звезды опускались, или мы возносились к ним и втягивались бездонной звёздной далью. Мы вдруг ощущали себя глядящими в Космос из колыбели Земли. А он оживает, радостно мигая тебе звездами.
Мамин голос:
– Наташа, Вера – домой!
Мы неохотно плелись к дому.
Наша маленькая речка Чаглинка была миниатюрным отражение Вселенской Реки, как, наверное, любая река. Она текла к нам из каких-то неведомых степных далей и, замысловато петляя, уносила свои небогатые воды к ближним и дальним поселкам.
Это была нескучная река, вдоль ее берегов росли шуршащие на ветру заросли камышей, пестрели мелкими цветами заливные зеленые лужки. Крошечные песчаные косы сменяли обрывистые глинистые берега, в которых ласточки или стрижи делали норки. А в отдаленных от поселка местах, в тихих заводях среди круглых, как блины, зеленых листьев цвели золотые кувшинки и белоснежные водяные лилии, местная разновидность лотоса – мистического цветка древних цивилизаций. Увидеть лилии или получить один-два цветка от взрослых было большой радостью. Мы вглядывались в красновато-желтую сердцевину цветка, вдыхали его удивительный аромат, сродни запаху утренней влажной свежести, и всерьез ожидали волшебства.
В жаркие летние дни плескались в парной воде до лихорадки.
Степной пейзаж монотонным не назовешь. Разнообразие придавали ему бесконечно меняющие цвет и форму облака, плывущие в манящей близости от земли. И еще свет – свет солнца, разгорающегося к полудню и ало пламенеющего к вечеру. Но самое поразительное в степи это то, что не нарисуешь, не опишешь, не переместишь, не воспроизведешь и не привезешь в подарок – это запах. Дух нагретой солнцем степи, настоянный на множестве трав и цветов, пьянит, будоражит, наполняет радостью и витальной силой. Наверное, он пробуждает какие-то глубокие пласты памяти о вольной кочевой жизни древних степняков.
Взрослея, мы потеряли целый континент драгоценных чувств и ощущений, они теперь не подвластны даже самому старательному описанию.
Тогда, в блаженную пору добуквенного и дописьменного существования, мы были ещё связаны незримой пуповиной с таинственной добытийностью, тогда все было другим, краски – плотнее и ярче, звуки – нежнее. Радость захлёстывала, охватывая целиком все детское существо до кончиков растрёпанных волос.
Наше безтелевизионное и безкомпьютерное детство подарило нам возможность играть в свои игры и выдумывать свои собственные миры и увлекательные истории. Застрельщицей в этом была Наташа. Ее фантазия и поразительный творческий потенциал детской души красочно расцветили наше детство.
Самой первой и самой важной игрой была игра в дом. Действительно, ведь человек призван, прежде всего, устроить на земле свой дом, в котором он и его близкие будут чувствовать себя защищенными, любимыми и любящими. Хорошо, если когда-нибудь в такой Дом превратится вся наша планета с наличным числом цивилизаций, стран и народов.
Первый «домик» мы устроили еще в Лавровке, в скверике возле избушки под раскидистыми кустами акаций. Я запомнила чисто выметенную землю под густыми кронами, почерневшие доски на чурочках – лавочки. И что-то так влекло меня туда и наделяло это отъединенное пространство особенной значимостью. Потом, уже в Раздольном, мы устраивали домик в уголке сарая. Но появились домашние животные и выселили нас оттуда. Наташа придумала устроить домик на чердаке – таинственное и сказочное место. Про Карлсона тогда никто и слыхом не слыхивал. По шаткой лестнице мы поднимали на чердак старые одеяла, доски. Просили у мамы какую-нибудь посуду. И так в наличии появились все составляющие настоящего жилища: постель, стол, домашняя утварь. Рвали высокие стебли полыни и делали из них веники – наш домик должен был содержаться в чистоте. Здесь мы собирались с подругами, вели задушевные беседы, играли, делали кукол из подручных материалов, приносили какую-нибудь еду для совместных трапез, с удовольствием обозревали с высоты окружающий пейзаж. Этакая детская община. Конец общине положил папа. Боясь, что мы проломим потолок, он запретил нам собираться на чердаке. И потом уже игра в домик не заладилась – не находилось никакого укромного места для него.
Из любимых игр – жмурки, вышибала, прятки. Казалось бы, в наших небольших, бедно обставленных комнатах невозможно было играть в прятки. Но это не так. Маленькие, мы могли уместиться в самом дальнем углу шкафа за висящей одеждой, на небольшом уголке стола за трельяжем, спрятаться между перин на кровати, залезть в чемодан. Однажды сестра с подругой не могли меня найти в двух комнатах часа два. Зал, спальня и кухня были смежными. Мы прятались в зале и спальне. В зале все легко просматривалось, и прятаться там особо было негде. Поэтому заглянув под стол, искатели отправлялись в спальню. Я догадалась встать на подоконник за этажерку в зале. Как только Наташа с Ларисой уходили в спальню, соскакивала с подоконника и убегала на кухню. И когда они уже переворачивали вверх дном всю спальню, радостно подпрыгивая, прибегала из кухни:
– Эля, эля ! Вы меня не нашли!
И так несколько раз.
– Мам, куда она прячется? – пыталась выведать Наташа мой секрет.
– У нее есть порошок невидимый, – не выдавала меня мама.
А уж на улице среди сараев, стогов сена, бочек и заборов попробуй-ка отыщи.
Еще играли в догоняшки, ножички, классики, в мячик, «козла», штандр, «магазин», прыгали через скакалочки, крутили хулахуп. Зимой «резались» в настольные игры. Из любимых: шашки и «Чапаев». Мультики в нашем детстве появлялись не часто. Иногда их показывали в киножурналах перед началом фильма в клубе. Редкостная, упоительная удача! Но зато в нашем доме в большом количестве были пластинки со сказками. Все они записывались с прекрасным музыкальным оформлением. Папа, не жалея денег, покупал и привозил их нам отовсюду. Эти пластинки были прослушаны нами, думаю, сотни раз: «Кошкин дом», «Чипполино», «Приключения Незнайки», «Конёк-горбунок», «Золушка» и так далее. Я бы и сейчас, наверное, узнала старые записи полюбившихся сказок с первых звуков.
Был ещё фильмоскоп и диафильмы. Старые фильмоскопы своим видом были похожи на маленький танк. Воинственно, как дуло, выдвигался вперед объектив. «Готов к борьбе за развлечения и просвещение детей!» – говорил весь их грозный вид. Долгими зимними вечерами мы смотрели диафильмы с гостями или вдвоем с сестрой. Вставляешь диафильм в специальную «крутилку». Надо правильной стороной вставить, а то картинка будет наоборот, и ни одного слова не прочитаешь. «Крутилку» вставляешь в фильмоскоп, гасится свет, все поглощает темнота, солнечный луч вырывается из объектива, и вот яркие цветные картинки появляются на белой известковой стене – начинается сказка.
Была у нас одна игра, которая, я думаю, досталась детям со времен каменного века – это «камешки». Для игры нужно найти пять плоских небольших камешков, одну или две подружки – и игра могла затянуться на часы. Она имела много конов и различных вариаций. Камни разбрасывались на плоской поверхности, потом надо было выбивать один камень другим, как в «Чапаеве», потом они подбрасывались вверх и ловились тыльной стороной ладоней – сначала двумя, потом одной. Постепенно количество камней в игре уменьшалось. Мы, наверное, стали последней генерацией детей, которая играла в эту игру, свою дочь я уже не смогла ею заинтересовать. Да… где «камешки», а где компьютерные игры…
На лето мама шила нам одинаковые платья и сарафаны. Одну такую пару сарафанов с широкими лямками я запомнила. Они были сшиты из ситца: по белому полю маленькие розовые тюльпаны с зелёными листиками на коротких стебельках. Часто нас отправляли на улицу в трусиках и босиком. За летний сезон мы чернели, как головешки, подошвы ног грубели наподобие кирзы и становились неуязвимы ни для стекол, ни для гвоздей, как у йогов. Раз в три дня мама делала нам прически: косы заплетались так туго, что глаза смещались к ушам.
– Терпи, казак, атаманом будешь, – приговаривала она казацкую присказку.
Кстати, вспоминаю и другие её присказки. Если терялась какая-то вещь, которая всегда была под рукой и вдруг непостижимым образом пропадала, мама искала её, приговаривая: «Черт, черт, поиграй, да отдай!»
На осень и весну у нас были ботинки и длинные резиновые сапоги, в них хорошо было месить деревенскую грязь и измерять глубину луж. Зимой, конечно, валенки; они много раз подшивались, отчего делались неуклюжими и смешными, но зато удобными для зимних забав. Вся это обувь практически не различалась по гендерным признакам и была преимущественно черного цвета.
У моего гардероба было одно преимущество по сравнению с Наташиным: я добровольно, без всякого принуждения донашивала за сестрой все, что она не смогла сносить. Поэтому, хоть и плохонькой, но одежды у меня оказывалось больше. Историю про Наташину шубку и красное пальто, которое мне папа привез из Москвы, я не могу забыть до сих пор. Почему-то тогда наша отечественная промышленность не предлагала курток никаким категориям населения – только шубы и пальто. И у меня даже есть предположение, почему. Из всех видов курток в ходу была только одна – фуфайка или, проще говоря, ватник – одного фасона на все тридцать миллионов или, может, больше экземпляров, которые выпускались в стране ежегодно. Дешевые и теплые ватники предназначались для простых и грубых работ. А вот пальто или шуба – статусная вещь. Выпусти куртку – кто её купит, она же на ватник похожа. Папа купил мне пальто в Москве, примерив его на случайно подвернувшуюся в магазине восьмилетнюю москвичку. Когда на меня надели пальто, стало ясно, что москвичка оказалась акселераткой: рукава свисали до колен, полы волочились на уровне пяток, внутрь пальто можно было запихать еще две таких же девочки, как я. В нашем втором «А» я была самой маленькой, Нина Кресс, замыкавшая шеренгу на физкультуре, не считается, потому что все думали, что она лилипутка. Пальто повесили в гардероб и стали ждать, пока я подрасту.
– Ну, и хорошо, на несколько лет хватит, – рассудила мама.
Шли годы. Но то ли пальто подрастало вместе со мной, то ли я совсем не росла – я по-прежнему утопала в нем по макушку. Меня вполне устраивала Наташина шубка. Правда, теперь ручонки по локоть выглядывали из рукавов. И вот однажды, через год после приобретения пальто, я собралась в кино, набросила изрядно порыжевшую, но такую дорогую моему сердцу Наташину шубку. И вдруг папа спрашивает:
– Ты почему пальто не носишь? – Наверное, я вызывающе выглядела.
– Оно мне еще большое.
Видимо, папа был возмущен тем, что прекрасное московское пальто из красного кашемира в рубчик с воротником из золотисто-коричневой овчины висит без толку в гардеробе, а дочь ходит в критически неприличной шубе. Он сурово произнес:
– Надевай пальто, в шубе я тебя не пущу.
Я, понурив голову, напялила пальто. Рукава безжизненно болтались, вызывая подозрения, что рук в них нет вовсе, полы заканчивались где-то на уровне подошв, под обвисшие плечи можно было подложить по подушке-думочке. И вот в таком клоунском виде я должна идти в кино? Девочка из «республики Шкид». И хотя я уже тогда из всех искусств важнейшим считала кино, ронять свою репутацию перед сельским сообществом ради него не хотела. Я остановилась на пороге и расплакалась. Все-таки у папы оказался кое-какой вкус, он смилостивился:
– Хорошо, иди в шубе, – сказал он.
Я радостно накинула шубу, которая на мне уже элегантно превращалась в полушубок.
Мама надставила Наташину шубу, чтобы я могла и дальше в ней ходить. Но пальто продолжало-таки угрожающе краснеть в гардеробе. Наконец, к четвёртому классу мама решилась обрезать его по моему росту. И как только его обрезали – я стала уверенно расти и к следующему году из него окончательно выросла.
Еще не владея грамотой, мы с сестрой пытались «читать».
В диафильмах под картинками был текст, который сначала нам читали родители. А когда мы смотрели диафильмы без них, «читали» друг другу – рассказывали все, что запомнили про эти картинки.
Папа как-то подписал нам с Наташей открытку к 8 Марта. Читать мы не умели, и мама нам несколько раз прочла: «Дорогие дочери, Наташа и Вера, поздравляю вас с Международным женским днем восьмое марта…» Потом мы с Наташей «перечитывали» друг другу эту открытку и так как «международный» не могли ни запомнить, ни произнести, читали так: «Поздравляю вас с женским «пэнским» днем восьмое марта». Теперь мы так и поздравляем друг друга в семье с «женским пэнским» днем.
Также нередко мы «читали» книги. В доме педагогов детских книг было очень много. Из любимых: народные сказки, «Конёк-горбунок» Петра Ершова, стихи Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Агнии Барто, Сергея Михалкова – в общем, вся советская детская классика. Кроме того, папа много покупал для нас сказок народов мира. Будучи сам библиофилом и книгочеем, он приохотил нас к чтению.
Тогда мы вполне обходились без «гугла», потому что «гуглом» нам служил папа. Раньше про таких, как папа, говорили: «ходячая энциклопедия». А сейчас как сказать? «Ходячий гугл»? Ну, при мобильных устройствах и это уже не образно. А можно так: «не мозг, а гугл». Или просто: «ну, ты гугл!»
Ну, вот, мы обращалась к нему за разъяснением непонятных слов, с бесчисленными вопросами про то и это. Не помню, чтобы папа чего-нибудь не знал. Потом он сам не стал нам разъяснять, а отправлял к словарям и энциклопедиям, которые внушительными рядами стояли в высоком шкафу. Нам в словарях рыться не хотелось. Но папа твердо решил приучить нас самих добывать информацию. Только мы к нему с вопросом – он молча, с улыбкой на шкаф с энциклопедиями кивает: дескать, ищите сами.
– Ну, пап…– начинаем канючить.
А папа опять кивает. Приучил все-таки.
Мы любили с сестрой смотреть картинки в Большой советской энциклопедии и в книгах по искусству. Их у отца тоже было много. Кажется, мы как-то комментировали друг другу картинки. Точно помню игру: каждая стремилась быстрее закрыть ладошкой понравившуюся картинку и выкрикнуть: «Это моё»! Так мы обозначали свои предпочтения. Часто в пылу дележки под ладошку попадались какие-нибудь странные или безобразные, с нашей точки зрения вещи, типа «Похищение дочерей Левкиппа» или «Сатурн, пожирающий своих детей». Это нас очень веселило. Наше детское целомудрие не позволяло нам подробно рассматривать картинки с «обнаженкой», которой в классических живописных произведениях было более чем достаточно. И если кто-то из нас двоих дольше положенного задерживался на таких картинках, другая говорила:
– Листай быстрее, как тебе не стыдно, бессовестная!
Приучив нас читать, папе потом пришлось бороться с этой страстью. Мы готовы были читать всегда, за едой, ночью, нарушая строго установленный режим. В одиннадцать вечера все должны были ложиться спать. Мы придумывали разные способы, чтобы обойти этот запрет. Наташа, например, ночами читала с фонариком, под одеялом. Уже в Красном Яре у нас была двухуровневая квартира. Когда папа засыпал в соседней спальне, я потихоньку спускалась со второго этажа и читала внизу на кухне. Если сверху начиналось движение – выключала свет и пережидала. Однажды папа забрал у меня и спрятал книжку за то, что я читала во время обеда или ужина за столом. Такую книжку! «Консуэло» Жорж Санд. И как раз в самый разгар романтических страстей.
Папа нас не лупил никогда. Я запомнила лишь одну оплеуху, полученную от него. По моим нынешним представлениям, я ее заслужила. Папа наказывал тем, что ставил в угол, это в сугубо раннем детстве. Его главным педагогическим средством была воспитательная беседа, хотя и не только. Отец обладал таким авторитетом, что его слов было достаточно для нашего вразумления. Мы боялись нарушить его требования. Он творчески подходил к наказаниям. Например, чтобы отбить у нас привычку болтаться поздно вечером на улице, он завел такое правило: в десять вечера мы с сестрой должны были быть дома. Случалось, заиграешься где-нибудь, заболтаешься с подружками и вдруг с ужасом узнаешь, что роковая черта пройдена. Стрелки двинулись к одиннадцати. Начинались бешеные гонки домой. В голове одна мысль: только бы не закрыл дверь, только бы не закрыл дверь! И вот холодная от страха подбегаешь к двери, осторожно тянешь ее на себя – ужас!– она закрыта. Если бы не было страшно остаться на ночь на улице, то мы бы остались. Даже не знаю, что страшнее было: встреча с папой после десяти или бездомная ночь на улице. Вот стоишь перед закрытой дверью с двумя большими страхами. Тихо, как мышка, стучишь в дверь. На стук после десяти дверь всегда открывал папа. Звук его шагов был вызовом на страшный суд. Если папа нас не лупил, чего же мы так боялись? Папиного гнева, его недовольства нами. И потом, могут же педагогические принципы дать осечку. У мамы педагогические принципы осечку давали.
В небогатые и непритязательные советские времена обходились скромным минимумом вещей. Домашняя мебель была куплена на заре нашего детства и с тех пор не менялась. Её я помню назубок. Две панцирных широких кровати, громоздкий платяной шкаф, овальный стол с трельяжем и несколько скрипучих венских стульев в спальне. Всё детство мы с сестрой спали вместе на одной кровати. Потом появилась детская кроватка для Володи. Два шкафа с книгами, круглый раздвижной стол, легкая этажерка тоже для книг и шесть лакированных стульев с обитыми голубым коленкором сиденьями – в зале. Эти стулья поначалу выглядели даже изысканно. Раз в месяц мы отчищали порошком их голубые сиденья и протирали лаковые закругленные спинки. Потом лак облез, коленкор повредился. Но и венские стулья, и голубой коленкор дожили до маминого переезда в Томск в 1992 году. И потом, когда мамину квартиру продали, мебель раздали желающим. Наташа сильно жалела по поводу венских стульев:
– Что же мы не догадались?! – спохватилась она позже. – Надо было их отреставрировать, покрыть лаком и оставить как память о нашем доме, они бы и сейчас очень хорошо смотрелись.
Они смотрелись бы хорошо… И теперь, вспоминая эти отданные случайным людям наши старые венские стулья, мне становится до слёз грустно.
На кухне стояли немудрящие стол, табуретки, сработанные сельскими плотниками. Потом появился буфет с зеркальными стёклами в верхнем шкафчике. Нам он казался верхом роскоши. А позже в доме появились телевизор на ножках и холодильник.
Были и совсем экзотические вещи – аквариум с рыбками, который завел папа. Для нашего маленького поселка это было в диковинку. Приходили совсем незнакомые люди, в основном дети, посмотреть на маленьких рыбок – родители всех пускали. Эпизод из фильма «Собачье сердце», когда бабулька пришла в дом профессора Преображенского посмотреть на «говорящу собачку», живо напомнил мне наш аквариум.
Из вещей родительского дома у нас остались лишь папины книги и мамины одеяла и подушки.
Быт в Раздольном был довольно тяжелым: в доме отсутствовали вода, канализация, центральное отопление. Но у нас с сестрой осталось светлое, лёгкое, комфортное ощущение от этого дома.
Вечером, лёжа в постели, мы рассматривали узоры трещинок на известковых стенах и потолке, отыскивая среди них знакомые фигуры птиц, людей и деревьев. К утру дом охлаждался. Проснувшись, мы ждали, когда мама растопит печь. Заслышав её ровный гул, хватали в охапку одежду и бежали босиком по холодному полу к печи. Печь уже щедро отбрасывала густые красные блики, исходила жаром и приветливо гудела, пощёлкивая поленьями. Греясь то одним, то другим боком возле неё, мы неторопливо одевались, поджидая, когда тепло разольётся по всему дому. Летом в солнечные дни я любила сразу после пробуждения выбегать в палисадник к восточной стене, которая уже ярко освещалась и прогревалась солнцем. Сидя на корточках и греясь в его лучах, начинала палочкой рисовать на земле каракули, копать ямки или канальчики, выковыривать из земли маленькие красивые камешки.
Большая часть тягот лежала на маме: она и топила печь, и варила, и ухаживала за домашними животными, и за огородом. Не сразу я оценила всю ту огромную работу, которую мама делала ради семьи.
Хотя нас обеих рано приобщили к домашним заботам, Наталья проявляла к ним большее усердие и охоту. Нашим делом были уборка в доме, мытьё посуды, помощь на огороде. Кухню мама нам не доверяла, готовила всегда сама. Иногда с небольшими ведёрками мы ходили за водой на водокачку. Сестра пыталась научиться доить корову. Если и говорить о домашних животных, которых мы помнили и любили – это наша Жданка. Она была ярко-рыжей, по-коровьи изящной, с большими, я бы даже сказала, умными глазами. Когда мы уезжали из Раздольного, её пришлось зарезать. Думали, что она не стельная, а у неё оказался телёночек. Мы видели отрезанную голову Жданки с открытыми, полными ужаса, вывороченными глазами. Сестра очень плакала о Жданке.
Когда-нибудь в своих иномирных странствиях Наташа попадёт в тенистую берёзовую рощу, окружённую зелёными лугами.
Шелестят ветви берез, их листочки-сердечки трепещут и подрагивают на лёгком ветру. Если лечь на траву и закрыть глаза, то кажется, что где-то неподалёку шумит океан. В его шум вплетается звон мушек, гудение шмелей, шуршание травинок. Плывёт нежный сладкий запах цветущих лугов. Вдруг кто-то влажно касается Наташиной щеки. Она открывает глаза. Грустные большие глаза уставились на неё.
– Жданка! Жданочка? Это ты?! – Наташа сразу узнаёт свою любимицу.
Она обнимает Жданку за шею. Корова поворачивает голову назад, и к ней на тоненьких ножках-спичинках бежит теленочек, такой же рыжий, как и Жданка. Он тыкается бархатной мордочкой в Наташины ладони, нетерпеливо топотит своими чёрными агатовыми копытцами, треплет подол платья…
Уже к склону лет я осознала, что Наташа была уникальным ребенком, уникальным по своей одаренности. О написанных ею в детстве «произведениях» я подробно писала в изданной ранее семейной хронике «Так было» . Там же я рассказала о том, какие необыкновенные куклы и кукольные семейства придумывала и мастерила сестра.
Я перебираю детей и взрослых и отмечаю, что не знаю в своем ближнем и дальнем окружении того, кто бы в детстве писал, иллюстрировал и «издавал» книги, как Наташа. За исключением, может быть, сестёр Бронте. Но это уж совсем «дальнее». Тогда я это все очень любила и восхищалась, но оценить уникальность Наташиного дара, конечно, не могла. Не знаю тех, кто бы так плодоносно придумывал новые игры, мастерил кукол из самых невероятных предметов – бутылок, щепок, початков кукурузы, камней. Тогда это было обыденностью детских игр с их спонтанным и бесконечным творчеством.
Вот цитата из Наташиного произведения «Шумный двор, или Барак».
Замечу сразу, что слово «барак» в нашем детстве не несло никакого негативного смысла, как сейчас: временная, полупригодная для проживания, убогая постройка, которая к тому же использовалась в концлагерях. Да, это была вытянутая в длину одноэтажная постройка, в которой проживало несколько семей. В бараках целинного посёлка, каковым являлось Раздольное, жили хорошие семьи, они содержали себя в чистоте. В здании барачного типа находился клуб, где показывали кино и проходили праздники. Это был тип постройки, и только. Итак, начало «Шумного двора»:
«Утро. Солнце поднимается, петух кукарекает. Улица просыпается и в бараке, о котором идет речь, тоже просыпаются люди. В кухнях во всех уже горит свет, мамы варят обед и завтрак. В детских и спальных завешены окна и темно. Дверь барака закрыта. Видно, что еще никто из барака не выходил».
Неплохо для одиннадцатилетней девочки.
Произведение открывается анкетой:
«Анкета
Издательство: домашнее
Художник: Попова Наташа (ил.)
Режиссёр: Попова Наташа
Название произведения:
Шумный двор (барак)
Издание: 1-е
Начато: 30/Х – 65
Кончено -
Роспись: (Наташина подпись)»
Наташа как-то сказала мне: «Хорошо, что я не стала писательницей, а то писала бы всякую ерунду». Она имела в виду свою сентиментальность, думая, видимо, что произведения ее были бы безвкусно чувствительными. Наташу ничего не стоило растрогать, чуть расчувствуется, и уже слезы в глазах стоят. Во мне ее слова произвели странную реакцию, я не была согласна с ней в том, что это «хорошо», ведь ее дар такой неизгладимый след оставил в моей душе. Он удивлял и других, соприкоснувшихся с Наташиным творчеством. Скорее всего тогда, в детстве, как уже говорила, под впечатлением ее произведений завязался невидимый узелок моей писательской судьбы, хотя «писательский зуд» проявился много позже. Если бы она дерзнула стать писательницей!
Мне вспоминаются зимние вечера нашего детства, когда мы пребывали в надёжных ладонях семьи, в колыбели родительской любви, когда ничего не было известно о будущих радостях и скорбях, о тяжёлом разводе родителей, болезнях.
Жарко топится печь, на ней покойно шипит старый эмалированный зеленый чайник. Горит керосиновая лампа, отбрасывающая на стены причудливые тени. Мама, накинув на плечи пуховую шаль, сидит за столом и проверяет тетрадки. Вот-вот стукнет дверная щеколда – вернётся с работы папа. А мы втроём устроились на полу на расстеленных шубах. Наташа рисует картинку к своей повести «Дарья». Я засыпаю её вопросами о том, что случится с Дарьей на следующей странице, на следующий день. Володя ползает между нами, норовя поближе подобраться к Наташиной повести. Он уже знает, с каким весёлым треском и как легко рвётся клетчатая бумага. Метель сыплет в окна пригоршни снега, зябко трепещут в палисаднике молодые тополя. В стайке Жданка жуёт душистое сено, дремлют на насестах куры. На краю поселка под ледяным зеркалом спит замёрзшая река. А дальше простираются укутанные снегом степи с редкими перелесками. А дальше, дальше… начинается незнакомый мир, в который нужно будет вступить, когда закончится детство.
| Далее