Событие одиннадцатое
Изменения в штатном расписании
Первым под раздачу попал Леваков. Его вызвал к себе губернатор Кислый и задал неизменный вопрос:
- Где внутренние резервы, господин Леваков?
Не получив должного ответа, пригласил инспектора по кадрам областной администрации и приказал:
- Вот что, забери-ка ты у господина Левакова удостоверение главы района и отправь его куда подальше, например, выращивать огурцы в совхозе.
Что и было выполнено немедленно, как говорится, не отходя от кассы.
Но и самому Кислому недолго пришлось требовать с глав районов и городов внутренние резервы, его самого вскорости тоже освободили от обязанностей губернатора и объявили во всероссийский розыск. Как оказалось, многие его подчинённые своевременно находили внутренние резервы и доставляли их в областную администрацию, а господин Кислый вместо того, чтобы эти резервы обращать на благо государства, присваивал их. Дело в том, что пока он делился с московскими господами, ему всё сходило с рук, но как только Михаила Борисовича заела гордыня, и он все резервы пустил на благо себе, он был тут же объявлен в розыск, как тать. Но розыск этот был довольно странный. Кислый свободно ходил по столице нашей Родины, где на каждом столбе висела его фотография с приметами. Никто, однако, его не трогал, и Кислому было иногда даже обидно за это, он уже подумывал пойти и сдаться самому, но у него не было пропуска в в ФСБ, и он так и остался непойманным.
Наивный гражданин, он много о себе вообразил, к тому времени были объявлены в розыск такие особы, против которых Кислый был просто карманным воришкой, а кому из агентов хотелось гоняться за карманником? Да к тому же вскорости был объявлен свободный режим обогащения - кто что успел спереть, тот и становился владельцем этой украденной вещи либо кучи ассигнаций, желательно в долларах. Тут-то и появился как раз новый класс по кличке – олигархи. Так что поспешил господин Кислый откреститься от своих московских сообщников, потерпел бы ещё чуток, поделился внутренними резервами – глядишь, и ему бы нашлось место в этой шайке, хотя кто знает, может, он уже там.
Директор треста «Ни пуха, ни пера» господин Мукомолов Юрий Иванович развалил всё-таки вконец этот птичий трест. Многие птицефабрики приказали долго жить, а он из этого извлёк положительный результат, разбогател и построил себе заводик по производству прокладок.
(- Это, каким же образом он добрался до этих прокладок, неужели можно так резко изменить профиль деятельности!? – истошно закричал вдруг читатель.
Успокойся, дорогой мой, это не те прокладки, о которых ты подумал, не те которые не сходят с экрана твоего телевизора, это прокладки для упаковки куриных яиц. Они, конечно, без крылышек, на которых летают рекламные, но тоже очень нужные в хозяйстве.)
Мукомолов несколько раз пытался выдвинуть свою кандидатуру на высокие бюджетные должности, чтобы в конце концов добраться до этого бюджета. Но его постоянно задвигали по причине низкого рейтинга. Кто знает владельца куриных прокладок? Вот если бы он делал те, о которых говорить неудобно, тогда другое дело.
Директор птицефабрики «Петушок - золотой гребешок» Хапугин Богдан Титыч как не оправдавший надежды был отстранён от исполнения директорских обязанностей Мукомоловым за два дня до ликвидации треста «Ни пуха, ни пера».
А вот Леваков, став директором овощеводческого совхоза, добился не вероятных успехов в производстве овощей. Огурцы и помидоры, выращенные в его хозяйстве, прославились не только в Энской области, но и далеко за её пределами.
- Какой же я был дурак! – восклицал Леваков, получая очередную награду. – Зачем я сидел в этих районных главах, штаны протирал, давно нужно было бежать оттуда!
И мы с тобой, дорогой мой читатель, согласимся с выводами Петра Геннадьевича: каждый человек должен заниматься тем, что он умеет хорошо делать, а не просиживать штаны, изображая из себя идола, на которого все должны молиться.
2
Администрацию села Горёвка тоже не обошли изменения в штатном расписании, и они проходили даже раньше описанных выше, но причины были другие. Никто из служащих не посягнул на муниципальное имущество, и даже сломанная ручка на столе главы осталась цела, несмотря на опасение главного бухгалтера Лесоедовой.
И, кстати сказать, первой покинула администрацию именно она. После того как её оскорбил поступок Петра Петровича, выкатившего «Москвич» из гаража и определившего туда своего мерина Рыжку, Авдотья Павловна неделю не выходила на службу, угнетённая тем, как расточительно отнёсся новый глава к материальным ценностям, находившимся у неё на подотчёте. Но, немного успокоившись, она решила вернуться к своим обязанностям и поклялась позиций в защите этих ценностей не сдавать.
О её появлении на рабочем месте Неугомонный догадался сразу, как только вошёл в здание администрации. В коридоре на лавочке сидела Недотёпина Любовь Сергеевна и с опаской поглядывала на дверь бухгалтерии, по её телу пробегала мелкая дрожь. Она помнила, как на неё посмотрела Лесоедова, когда Любовь Сергеевна передавала ключ от гаража Петру Петровичу.
- Ты почему не на рабочем месте? – громко, чтобы слышали все, давая понять тем самым Лесоедовой, что Недотёпина должна сидеть на своём месте, произнёс Неугомонный. Затем, не поняв, что промямлила кассир, зашел вместе с ней в бухгалтерию и поздоровался. Кинув косой взгляд на вошедших, главный бухгалтер не удостоила их ответом.
«Дьявол с ней, сейчас переговорю с Леваковым и буду решать вопрос с ними. То ли их мирить, то ли обоих увольнять? Толку от них, видимо, мало».
Но ни то, ни другое он сделать не успел, через некоторое время со стороны бухгалтерии послышался равномерный стук, как будто кто стучал пустым котелком по дереву: бум, бум, бум… Затем раздался протяжный мышиный писк – п-и-и-и-и , переходящий в мычание - м-мм-у-у, и вдруг вслед за этими звуками заржала лошадь. Петр Петрович сначала подумал, что это Рыжка, но мерин даже если бы заржал во всю свою мощь, таких звуков извлечь из своей утробы не смог бы. Перепуганный глава выскочил в коридор. Стоящая там подпорка сотрясалась от ржания, и мелкая штукатурка из-под неё посыпалась на его голову. Петр Петрович быстро забежал в бухгалтерию. Глазам его предстала картина… Лесоедова, накрутив густые волосы Недотёпиной на свою мощную руку, равномерно долбила её головой по столу (бум, бум, бум…), кассирша в свою очередь попискивала и мычала. А специалист первой категории Еремейкина дала волю душившему её смеху и изображала из себя ржущую кобылу в расцвете лошадиных сил. Тут-то многое сразу стало ясно: и то, почему Еремейкина сдерживала смех при первой встрече с новым главой, и то, почему в коридоре стоит подпорка, и то, почему Лесоедову боится Недотёпина, да и не только она, но и братец Вася, и то, почему голова кассира звенит, как пустой котёл.
При появлении руководства главный бухгалтер с большой неохотой отпустила голову своей подчинённой и отвернулась к стене. Еремейкина, засмущавшись, закрыла рот двумя руками, однако ржание удалось унять с трудом. Пётр Петрович ошарашенный вернулся в свой кабинет.
«Хорошо, что я не дал ветеранам убрать подпорку в коридоре», – подумал он.
Глава присел на своё обшарпанное кресло. Случившееся никак не вмещалось в его разумную голову, такого он не видел даже на ферме № 2 совхоза «Бессеребряного». Будучи ветврачом, он строго- настрого запрещал скотникам наматывать на руку хвосты коров, а тем паче стучать их головами об кормушку.
Никто не знает, сколько времени просидел бы он, обдумывая меры, какие нужно принять, но дверь кабинета вдруг распахнулась, в неё влетела Лесоедова и саданула листом бумаги об стол перед носом Неугомонного. Опустив глаза на прижатый твёрдой женской рукой лист, Пётр узрел заявление об увольнении по собственному желанию.
- Чёрт с вами, варитесь вы в этом котле без меня! – озлоблённо выпалила Авдотья Павловна.
«Ну и слава богу!» – подумал он, а вслух сказал:
– Авдотья Павловна, вы можете этот «Москвич» забрать себе, раз он вам так дорог, тем более, он находится у вас на подотчёте.
- Наворочаете вы тут без меня дел, - презрительно окинув взглядом собеседника, произнесла Лесоедова. – Этот «Москвич» нужно сдать в металлолом, а деньги вернуть в бюджет, а не растаскивать по своим дворам муниципальное имущество! – И, взяв подписанное заявление, Авдотья Павловна удалилась, громко хлопнув дверью.
«Жёсткая, но честная женщина, не чета своему братцу Василию, – подумал Пётр Петрович. – И всё же что была за сцена в бухгалтерии? И почему вдруг Авдотья Павловна предложила сдать «Москвич» в металлолом, она ведь так дорожила этой материальной ценностью?»
На все не дающие покоя вопросы ответы дала специалист второй категории Вьюгина Марина Викторовна. Она по-прежнему возлагала определённые надежды на Петра Петровича, несмотря на то, что с появлением в селе Вареньки Неугомонный котлеты от Марины Викторовны принимать не стал.
Оказывается, как только Авдотья Павловна после долгого отсутствия появилась в администрации, она вместо объяснительной за прогулы немедленно начала составлять жалобу в прокуратуру, обвиняя Петра Петровича в нанесении ущерба муниципальной собственности из-за неправильного её хранения. Имелся в виду «Москвич», но для точности подсчёта ущерба ей понадобился акт последнего обследования машины с её остаточной стоимостью. Она долго искала документы, но найти их никак не могла, как сквозь стол провалились. Спросить же было не у кого, кассир Недотёпина, боясь зайти, сидела в коридоре на лавочке. Когда Неугомонный завел её в кабинет, кассир, видимо, от пережитого ожидания расправы вдруг набросилась на принесённые к обеду бутерброды, развернув лист, в который они были завёрнуты. И тут взгляд главбуха упал на этот лист, из её уст вырвался звериный крик. В промасленном и помятом акте была описана вся историческая сущность машины «Москвич» одна тысяча девятьсот сорок пятого года выпуска. Лесоедова вцепилась одной рукой в густые волосы… Другой рукой подняла лист и поднесла его к своим очкам. То, что она там увидела, поразило её в самое сердце. Акт был с угла на угол перечёркнут, и снизу красовалась каллиграфическая надпись крупными буквами, что машина «Москвич-401», принадлежащая сельскому Совету села Пожарище, списана как не подлежащая восстановлению десять лет назад. Лицо бухгалтера исказила злобная гримаса…
3
На другой день после ухода Авдотьи Павловны Пётр Петрович пригласил в кабинет Недотёпину.
- Ну, что же, уважаемая Любовь Сергеевна, как говорится, свято место пусто не бывает, придётся тебе, голубушка, временно исполнять обязанности бухгалтера, – как можно мягче произнёс он, пытаясь тем самым не спугнуть надежду на сохранение бухгалтерского штата.
Но «голубушка» вместо того чтобы взлететь от радости к потолку, вдруг побледнела и опустилась на стоящую у стены лавку. Перед её закрывшимися глазами быстро замелькали бухгалтерские книги, ведомости, фактуры и прочая бухгалтерская чепуха, в которых она разбиралась так же, как Пёрт Петрович в космонавтике, и она, медленно поднявшись с лавки, еле передвигая ноги, покинула кабинет.
«Обрадовалась она, что ли, - ошибочно, так же, как когда то ошибочно думал и Леваков о нём, подумал Неугомонный, – ишь, как её проняло».
Он уже хотел позвать Еремейкину, чтобы та готовила распоряжение на перевод Недотёпиной с должности кассира на должность бухгалтера. Но вдруг дверь тихо открылась… На пороге стояла кассир, в одной руке она держала сумку со всеми находящимися в бухгалтерии личными вещами, в другой, мелко дрожащей, сжимала листок бумаги.
«Всё, бухгалтерии больше у меня нет», – догадался Пётр Петрович.
И не ошибся. Медленно передвигая ноги, Любовь Сергеевна подошла к столу и опустила на него заявление об увольнении, «желательно без отработки». В таком же темпе бывший кассир покинула навсегда администрацию, оставив в своей голове воспоминания о соприкосновении той самой головы с бывшим своим рабочим местом, то есть крепким старинным столом.
На этом кадровый исход не закончился. Еремейкина после того как Лесоедов Василий Павлович вернулся на своё место директора лесхоза, избежав наказания, любить его меньше не стала и, в конце концов, вышла за него замуж. Церемония бракосочетания проходила в администрации, и, как всегда, проводила её Вьюгина. Напялив на себя процессуальное платье и ленту с надписью «Семья – ячейка Советского общества», оставшуюся в наследство от сельсовета села Пожарище, Марина Викторовна произнесла нужные слова, проиграла на пластинке марш Мендельсона. Пётр Петрович вручил новобрачным Лесоедовым очередное, пятое по счёту для Василия Павловича удостоверение, тот не утерпел и от нахлынувших на него радостных чувств сбацал плясовую. После чего достал бутылку шампанского, и все выпили за укрепление семейной ячейки. Тут Василия понесло, он решил показать всем, к кому идёт его очередная любовь, не к какому-то голодранцу, а вполне состоятельному члену общества. Открыв принесённую с собой сумку, он извлёк из неё бутылку шотландского виски по цене десять долларов за сто грамм и копчёный балык по цене пятьсот рублей за колясочку. И сделал это зря. Участковый Горохов, подозрительно посмотрев на владельца этого богатства, давая понять, что он догадывается, на какие средства эти богатства приобретены, встал и ушёл в свой кабинет. Его примеру последовал Неугомонный. Лесоедов, почувствовав, что переборщил, хотел выставленные на стол предметы вернуть в сумку, но не успел. Специалист второй категории Вьюгина одним махом смахнула озвученные предметы в свой сейф и закрыла оный на ключ. Василий хотел возразить, но постеснялся выглядеть жадным нищебродом, махнул рукой и, в предчувствии брачной ночи, гордо задрав свой тощий нос, удалился, крепко вцепившись в мощную руку своей новой супруги, словно боясь упустить её и остаться одному в холостяцкой кровати.
Оставшись одна, Марина Викторовна, не снимая традиционного платья и ленты, присела на краешек стула и задумалась о своей судьбе, выпитое шампанское подогревало грустные мысли. Они упорно струились в разгорячённом мозгу, выплёскиваясь горькими слезами на ресницы прекрасных глаз.
«Вот и Еремейкина встретила свою судьбу, - подперев ладонью голову, думала она, – хоть он и с гнильцой, но всё же мужик. А я никому не нужна, даже не в жёны, хотя бы в любовницы. Петр Петрович «из зуб» не выпускает: всё Варенька да Варенька, Горохов вообще на женщин не смотрит, всё мечтает, когда ему пистолет вернут, без него спать боится!» – На этом слове в своих мыслях Марина встала, выйдя в коридор, убедилась, что все давно разошлись по домам, открыла сейф и достала провианты, принесённые женихом.
Стояла жаркая погода, и Пётр спал с открытым окном. Его дом находился недалеко от здания администрации, и когда в гараже ночевал Рыжка, Неугомонный слышал, как тот ржал, тоскуя, наверное, по своим родственникам, оставленным в посёлке Цементно-Шиферном.
В эту ночь Петру показалось, что из администрации доносится марш Мендельсона, он то затихал, то вновь звучал, призывая всех женихов и невест села скорее бракосочетаться. Пётр хотел встать, чтобы понять, в чём дело, но на его плече прикорнула любимая Варенька и, он отказался от своих намерений, а затем и сам заснул крепким здоровым сном.
Утром, придя на службу, Петр удивился необычной тишине. Ни хихиканья Еремейкиной, ни шелеста бумаг. Он постоял, напрягая слух, и распахнул дверь кабинета специалистов. Он увидел: на полу разорванное процессуальное платье. На портрете кормчего Ель-Цина лента с надписью о семье, перекрывая президенту глаз, и тот подозрительно взирал на содеянное одним оком. Диск проигрывателя крутился, на нём покачивалась затёртая пластинка. На столе Вьюгиной стояла пустая бутылка, валялся кусок недоеденного балыка и лежали два листка бумаги. На одном было написано заявление об увольнении, на другом выведено: «Нет в жизни счастья!» и ниже: «Я вас любила, а вы, эх, вы!..» Эту надпись Пётр принял на свой счёт, но легче ему от этого не стало, если и дальше так пойдёт, он останется вдвоём с Гороховым.
И он в своих догадках опять не ошибся.
После обеда явилась новоиспечённая жена директора лесхоза, теперь Лесоедова Галина Ивановна. Она вежливо поздоровалась и двинулась к столу, в руке её был зажат листок бумаги.
«И эта с заявлением на увольнение», – с горечью подумал Пётр Петрович. Но на сей раз он ошибся, хотя не совсем. Прочитав текст, он с удивлением поднял на Галину Ивановну глаза. «Прошу перевести меня специалистом высшей категории, иначе Василий Павлович отказывается со мной жить».
- Это что за бред? Шутка такая, что ли? – Видя, что ни один мускул на лице специалиста не дрогнул, он продолжал. – Во-первых, у нас нет в штате такого специалиста, во-вторых, у тебя образование девять классов и десятый коридор, а для этой должности нужно высшее!
- Я не знаю, Вася приказал. Я его ослушаться не могу. Он сказал, если должности нет, увольняйся, пойдёшь в лесхоз инженером.
- Ну что же, здесь не лесхоз, и я сам должности не раздаю, если у Васи есть такая возможность, тебе лучше идти в лесхоз.
На том и порешили. А сельская администрация и Неугомонный временно осиротели. Но это продолжалось недолго. И помогли в пополнении штатов господа Хапугин и Лесоедов.
Конечно, это произошло не от их душевной доброты, а скорее наоборот. Однажды Хапугин решил, наконец-то посетить производство. Зайдя в лабораторию, он увидел в клетке крупных, хорошо откормленных бройлеров и очень удивился:
- А почему в столовой мне не подают к обеду такой птицы? Немедленно отправить их на кухню!
Всё беспрекословно было выполнено. Так как в лаборатории в это время занималась уборкой только санитарка, возразить против такого произвола было некому. Бройлеры же оказались экспериментальные, работа под руководством главного зоотехника Власовой велась несколько месяцев, и все её результаты одним распоряжением директора были уничтожены. Власова, расстроившись, написала заявление на увольнение. Хапугин же в это время уехал в город и, как всегда, долго не возвращался. Тогда Власова пошла в отдел кадров к инспектору Колёсниковой и настояла на увольнении без подписи директора. Конечно, инспектор допустила ошибку, и появившийся Богдан Титыч уволил её. Вот они-то и заняли места специалистов в Горёвской сельской администрации. А буквально через два дня был уволен и сам Хапугин. В свою очередь Мукомолов, подписав приказ на увольнение Хапугина, ушел в отставку, и в этот же день трест «Ни пуха, ни пера» лопнул.
Лесоедов, определив жену Галину Ивановну в инженеры, устроил семейный подряд по краже древесины, и все свои операции пытался провести через бухгалтерию, подделывая фактуры. Видя такой беспредел, главный бухгалтер лесхоза Кошкина Раиса Евгеньевна, чтобы не поменять это тёплое место на нары в тюрьме, быстро уволилась, прихватив с собой сестру Кошкину Валентину Евгеньевну, которая трудилась рядом с ней простым бухгалтером. Вскоре они, не меняя ранее занимаемых должностей, оказались в бухгалтерии администрации, и их работой Пётр Петрович был очень доволен.
Событие двенадцатое
Кадровый ресурс областной администрации.
Место бывшего губернатора Кислого занял Сладкий, который всегда радел за народ и попытался сразу сделать многое для него, но в связи с тем, что Москва продолжала брататься с Европой и Америкой, а президента Ель-Цина Билл Клинтон стал чаще подпускать к барабану, у нового губернатора мало что получалось. И тогда он решил использовать кадровый ресурс.
Сначала бразды правления в Цементно-Шиферном районе были переданы господину Романовскому, конечно же, через выборную кампанию. Романовский был мужик добродушный, хорошо играл на баяне и пел под свою же музыку песни. Первым пунктом его программы был лозунг: «Жителям района – светлое будущее!» Вторым - «Каждой семье по десять листов шифера и по мешку цемента!» Кто же после этого мог проголосовать против его кандидатуры? Но, как оказалось, он был недальновидный руководитель. Когда Москва кинулась брататься с капиталистами, было уже не до шифера с цементом, и вскорости в районе не стало ни того, ни другого. И со светлым будущим получился прокол, часто в бюджетных учреждениях стали отключать электроэнергию за неуплату, а уличное освещение вообще отрезали.
И тогда на спасение района был брошен бывший агроном Шарабановский. В его программе первым пунктом также стоял лозунг: «Жителям района – светлое будущее!" Вторым, учитывая, что цемента и шифера нет: «Каждой семье по мешку пшеницы и по два ведра картошки!» Проголосовали и за него. Он тоже был мужик недальновидный, хотя на гармошке не играл и песен не пел. Вскорости многие совхозы приказали долго жить, вконец разорённые новой системой взаимоотношений – я тебе рубль, а ты мне двадцать, то есть, пытаясь погасить взятые кредиты, они лишились и скота, и техники, всё было отдано за долги.
Чтобы, не повторить ошибок впредь: главой района был направлен господин Ископаемый. Ископаемого губернатор знал ещё по совместной работе в обкоме КПСС как требовательного работника, способного любому гражданину привить коммунистическое сознание. При рекомендации жителям на пост главы района Сладкий так и заявил:
- Хватит лясы точить. Господин Ископаемый быстро приведёт вас в чувство.
Губернатор не учёл, Ископаемый изменился. Время меняет многое, изменило оно и характер Ископаемого, потерявшего тёпленькое местечко в обкоме, где уже намечалось повышение по службе, а по причине хронической болезни он стал озлоблен, вспыльчив, недоверчив и не терпел возражений или советов.
В его программе первым пунктом стоял лозунг: «Каждой семье района по сто куриных яиц и по пять килограммов куриного мяса!» Птицефабрики «Петушок - золотой гребешок» и «Золотое яйцо» пока ещё работали, держались потому, что районному руководству не подчинялись. Избиратели, увидев лозунг, поняли, что и над птицефабриками нависло «светлое будущее», но в связи с очень низким рейтингом второго кандидата, а им был Мукомолов, проголосовали за Ископаемого.
В этом месте я вынужден с прискорбием донести до вас, дорогие мои читатели, что опечаленный бардаком в стране директор птицефабрики «Золотое яйцо» Колотозов Павел Иванович тяжело заболел и умер, о чём сожалели многие хорошие люди всей Энской области и особенно Неугомонный.
Ископаемый начал приводить всех в чувство, как и обещал губернатор. И надо же было случиться, что Пётр Петрович первый попал под раздачу. В этом месте придётся сделать пояснение. В описываемое автором время законодательство гласило, что всеми земельными ресурсами на вверенной главе сельской администрации территории распоряжается только он, глава, и никто другой.
Однако в обход Неугомонного Ископаемый решил выделить большое количество земли, ранее занимаемой зоной отдыха, каким-то прохиндеям, которые смогли убедить его в том, что эта земля ранее принадлежала им. И несмотря на то, что все бумаги утверждались поддельной печатью, вероятно, изготовленной из картофеля, что было видно невооруженным взглядом, глава района пошёл прохиндеям навстречу. Почему он пытался провести эту сделку, Неугомонному неизвестно и сейчас. Наверное, решил, что никто из подчинённых не будет перечить его указаниям.
Но Неугомонный сразу определил подделку. Он уже отлично знал границы наделов. Видя, что радушного приёма они не получат, прохиндеи решили урегулировать дело силовым путём. Но Пётр Петрович был человеком не робкого десятка и обладал природной физической силой, в результате «просители», пересчитав ступени крыльца мягкими местами, ретировались в район. Оттуда через некоторое время последовал звонок, требующий положительного решения вопроса. Но тщетно, Пётр упёрся. Скандал был длительный, дошедший до суда, который выиграл глава Горёвской сельской администрации, но приобрёл врага в образе стоящего над ним руководителя, злоба которого затаилась до поры до времени.
На место директора птицефабрики «Петушок - золотой гребешок» был назначен, почему-то самим губернатором, Маратка Ильдусов, который постоянно всем напоминал о том, что он ставленник «самого», и на различного рода собраниях свою речь всегда начинал словами:
- Я только что вышел из кабинета губернатора, он вам передаёт моими устами большой привет.
И все руководители района, от главы до прокурора, уверовали в это и благоговели перед Мараткой Ильдусовым. Но нашлись два человека, которые узрели Мараткину некомпетентность и никчёмность. Ими были Неугомонный и бывший директор птицефабрики Божков, который сразу, как только увидел Маратку, сказал:
- Помяни моё слово, Пётр, этот балабол птицефабрику уничтожит.
Пётр Петрович по сути до мозга костей был птицеводом. Он сразу понял, что Ильдусов, ничего не смысля в птицеводстве, был определён на птицефабрику новым владельцем, что вскоре и подтвердилось. Хозяйство было «выкуплено» Мараткой за один рубль, и тут уж всем стало ясно, кто стоит за его спиной. Ильдусов нанимал компетентных директоров, а сам беспрепятственно изымал деньги из оборота фабрики и разбазаривал их направо и налево, делая подарки вышестоящим руководителям, которые в нём души не чаяли.
А в Божкове и Неугомонном Маратка почувствовал людей, точно определивших его гнилую сущность, и немедленно определил их в стан своих врагов. В различные инстанции пошли сплетни, унижающие личные и деловые достоинства Неугомонного и Божкова, что встречало горячую поддержку Ископаемого.
Событие тринадцатое
Помощь капиталистов
1
Зарплату бюджетникам продолжали выплачивать натуральными продуктами, которые на 70% занимала водка. В те дни, когда она выдавалась, из учреждений к вечеру доносилось хоровое пение, и, чтобы это пение направить в нужное русло, на коллегии было решено создать бюджетный хор. Хотя от певцов попахивало спиртным, пели замечательно, и вскоре хору было присвоено звание «народный». Вот так у нас на Руси всегда: не было бы счастья, да несчастье помогло.
И вдруг случилось непредвиденное. Из стран капиталистического лагеря стали приходить медикаменты и шмотки, только слегка поношенные. И произошло это после проведённых в нашей стране очередных выборов президента.
О том, что в администрацию привезут зарубежную помощь, Петру Петровичу позвонили заранее, и он распорядился развешать о том объявления, в которых было указано время распределения этой помощи, десять часов утра следующего дня, с таким расчётом, чтобы успеть всё распаковать и выставить для общего обзора.
И тут нужно сказать, что по неопытности (такую радость иностранцы представили впервые) Пётр Петрович со своими помощниками допустили две ошибки.
Первая – нужно было созвать актив села и заранее распределить продукты и вещи наиболее нуждающимся в них жителям. Вторая – не учли, что присланная помощь прошла несколько перевалочных пунктов, прежде чем попала в село. А как выяснилось позже, на этих пунктах уже приспособились производить обмен европейских товаров на китайские либо вообще подсовывать свои обноски.
Придя на службу к восьми утра, Пётр Петрович заметил сгорбленную фигуру бабки Кузьминишны, которая металась по двору.
- Тебе чего это не спится, Кузьминишна, ты что пришла так рано? – спросил он.
- Ты мне зубья-то не заговаривай, щеголь, - замахала бабка клюшкой, – знаю я твою министрацию, усе лучшие тряпки загранишны сябе забярётя, а народу всяку дрянь вывалити. Вот я и пришла порядок блюсти. При мне будятя разбирать товары.
Но бабка опоздала, Власова Галина Васильевна пришла пораньше и уже распаковала все коробки. Узнавши, что опоздала, опережая Петра, бабка кинулась в его кабинет, именно там были разложены продуктовые наборы и вещи. Заметив Галину Васильевну, бабка готова была выпалить:
- Уже нахапала сябе шмоток, стервь, – но, увидев, что в руках специалиста ничего нет, промолчала. И тут её подслеповатый взор упал на свёрток, лежащий на подоконнике, прозрачный целлофан цвета морской волны и на занимавшейся зорьке переливался перламутром.
- Ет штой-то? – ехидно спросила бабка. – Никак сябе захапать хатитя?
- Это кофта, – ответила растерявшаяся Власова, – мне она зачем, она же мужская, вот на этикетке мужчина изображен.
- Все одно, чавойт тут не так, – не унималась бабка.
Зачем Власова отложила эту кофту на подоконник, она и сама толком не знала. То ли её поразила красота оттенков, то ли она действительно хотела, чтобы эта кофта досталась Петру Петровичу, но так получилось, и мы её, в отличие от бабки Кузьминишны, спрашивать об этом не будем.
- Усё, эта кохта моя, – затараторила бабка, – ежли вы не отдадитя яё мне, я вас на весь рыйон ославлю.
Тут уж кончилось терпение у Петра Петровича:
- Ну-ка старуха, выйди из кабинета, соберутся люди, решат: тебе отдать, получишь ты эту кофту, – сердито выпалил он, и бабка беспрекословно покинула кабинет.
К десяти часам стали собираться люди. В коридоре постоянно слышалось угрожающее змеиное шипение бабки и, как клокотание индюшки: «Кохта, кохта». Затем Петр Петрович в окно увидел, как тракторист Рожанов и многодетная мать Аротанова метнулись бегом в сторону своих домов. Через минуту по крыльцу застучали костыли инвалида Самошкина.
Ровно в десять группа нуждающихся была допущена к месту распределения заграничного товара. Работники администрации приготовились к раздаче продуктовых наборов в виде растительного масла и куска голландского сыра, которые почему-то были упакованы в один пакет, но, к удивлению, на продукты никто не обратил внимания. Зашедшие в кабинет все как один хором выдохнули:
- Где кофта?
И, увидев её на подоконнике, протянули к ней руки. Но так как толпившихся претендентов на её обладание отделял от подоконника временно сооруженный прилавок, дотянуться до желанного предмета было невозможно.
- Давай мне! - кричала бабка Кузьминишна. – Я перьвая яё узрела!
- Почему это тебе? - громыхнул костылями инвалид Самошкин. – У тебя и старика-то нет, хто её будет носить! А мне положено, я инвалид первой группы!
- Ты не толкайсь, чёрт хромой, чтоб у тябе втора нога отвалилась! – не уступала бабка.
- А ну, расступись! - вышел вперёд тракторист Рожанов. – Эта кофта по праву должна принадлежать мне. – И он вывалил на прилавок целую горсть орденов и медалей, понятно стало, зачем он бегал домой.
- Чойт тебе?! А почему не мне? – возразила многодетная мать Аротанова и высыпала на прилавок кучу свидетельств о рождении своих детей.
- Дык кофта одна, а детей у тебя десять, кто носить-то будет, перебьются из-за неё, - съязвил Самошкин.
- А ет не тваво ума дело! – парировала Аротанова.
Обстановка накалялась, претенденты стали толкать друг друга, а Самошкин каждому из них старался наступить костылём на ногу.
« Где же Горохов?» – подумал Пётр Петрович, и, прямо как на его зов, в кабинет вошёл участковый. Атак как он был высок и широк в плечах, все расступились, но толкать друг друга не перестали.
«Ну, слава богу! - подумал Неугомонный. – Сейчас Михаил наведёт тут порядок». Но, к его великому удивлению, участковый вдруг заявил:
- Всё, граждане, кофта моя, чем я хуже других, я и в Афгане был, ранение там получил!
- Ах, штоб табе, вон она для кого на вокно было уложено! - завопила бабка Кузьминишна. – Сгаварилися, дьяволы, ну, нет со мной така афера не пройдёть, еду в рыйён.
И тут, видя, что помощи в решении этой проблемы ждать не от кого, Пётр Петрович громко произнёс:
- Граждане, вы что, совсем совесть потеряли, вот бы сейчас нас увидели капиталисты, они бы не только кофты, но и портянки драной больше не прислали! – И, видя, что граждане не торопятся искать потерянную совесть, неожиданно даже для себя предложил: – Давайте тянуть жребий, кто вытянет призовой, того и кофта.
Сразу наступила тишина.
- Как жа мы сразу до этого не додумались? – саданул об пол костылём Самошкин.
Раскручивать «рулетку» взялся Горохов. Достал коробок спичек, отломив от одной из них половинку, зажал их в своих огромных пальцах.
- Кто вытащит короткую, того и выигрыш, – в надежде на свой успех произнёс он.
Первым потянул удачу Самошкин:
- Ах, чтоб тебя!.. - саданул он ещё раз костылём об пол и со слезами на глазах выскользнул за дверь.
Вторым испытывал счастье тракторист Рожанов. Он долго перебирал верхушки спичек, зажатые в пальцах участкового, затем закрыл глаза и дёрнул крайнюю справа. Не открывая глаз, ощупал пальцами спичку и со словами «нет в жизни счастья» покинул помещение, прихватив с собой пищевой набор.
Многодетную мать Аротанову фортуна тоже обошла стороной, и она, выбрав из шмоток десять нательных принадлежностей и три продуктовых набора, с сожалением посмотрела на кофту и покинула кабинет.
«Так, удача всё ближе», – думал Горохов, ему-то было известно, какая спичка осчастливит своего владельца. Оставалась бабка Кузьминишна. Она внимательно, приблизив лицо к самой руке участкового, осмотрела торчащие из пальцев концы спичек и, прочно вцепившись в левую, потянула её на себя. Горохов почувствовал, как счастье ускользает из его собственных пальцев. Он крепче сжал спички, а вдруг бабка переменит свои намерения, но не на ту нарвался, внутренним чутьём Кузьминишна поняла, что фортуна на её стороне, и с такой силой потянула жребий, что кожа на пальцах участкового задымилась.
- Есть правда на белом свете! - показывая всем кукиш, возликовала бабка. – Усё, кохта мая!- И, схватив поданную ей красоту, застучала клюшкой сначала в коридоре, а затем по крыльцу.
И тут образовавшуюся после потасовки тишину прорезал душераздирающий вопль:
- Ах, штоб вы перядохли, буржуины проклятущии, умести с ентой министрацией!!
Все высыпали на крыльцо, напуганные воплями бабки, думая, что она с радости поторопилась и сломала себе ногу. Но увиденное у некоторых вызвало улыбку, у других недоумение, нашлись и такие, на лицах которых застряло злорадство: бабка, размахивая клюшкой и громыхая сапогами, необычно быстро удалялась прочь, а на заборе висела кофта, переливаясь в солнечных лучах всеми оттенками синего цвета. На груди её зияла дыра величиной с кулак участкового, а правый рукав до локтя был оторван. Видно, на одном из пересыльных пунктов завёлся ловкий хищник…
Изменения в штатном расписании
Первым под раздачу попал Леваков. Его вызвал к себе губернатор Кислый и задал неизменный вопрос:
- Где внутренние резервы, господин Леваков?
Не получив должного ответа, пригласил инспектора по кадрам областной администрации и приказал:
- Вот что, забери-ка ты у господина Левакова удостоверение главы района и отправь его куда подальше, например, выращивать огурцы в совхозе.
Что и было выполнено немедленно, как говорится, не отходя от кассы.
Но и самому Кислому недолго пришлось требовать с глав районов и городов внутренние резервы, его самого вскорости тоже освободили от обязанностей губернатора и объявили во всероссийский розыск. Как оказалось, многие его подчинённые своевременно находили внутренние резервы и доставляли их в областную администрацию, а господин Кислый вместо того, чтобы эти резервы обращать на благо государства, присваивал их. Дело в том, что пока он делился с московскими господами, ему всё сходило с рук, но как только Михаила Борисовича заела гордыня, и он все резервы пустил на благо себе, он был тут же объявлен в розыск, как тать. Но розыск этот был довольно странный. Кислый свободно ходил по столице нашей Родины, где на каждом столбе висела его фотография с приметами. Никто, однако, его не трогал, и Кислому было иногда даже обидно за это, он уже подумывал пойти и сдаться самому, но у него не было пропуска в в ФСБ, и он так и остался непойманным.
Наивный гражданин, он много о себе вообразил, к тому времени были объявлены в розыск такие особы, против которых Кислый был просто карманным воришкой, а кому из агентов хотелось гоняться за карманником? Да к тому же вскорости был объявлен свободный режим обогащения - кто что успел спереть, тот и становился владельцем этой украденной вещи либо кучи ассигнаций, желательно в долларах. Тут-то и появился как раз новый класс по кличке – олигархи. Так что поспешил господин Кислый откреститься от своих московских сообщников, потерпел бы ещё чуток, поделился внутренними резервами – глядишь, и ему бы нашлось место в этой шайке, хотя кто знает, может, он уже там.
Директор треста «Ни пуха, ни пера» господин Мукомолов Юрий Иванович развалил всё-таки вконец этот птичий трест. Многие птицефабрики приказали долго жить, а он из этого извлёк положительный результат, разбогател и построил себе заводик по производству прокладок.
(- Это, каким же образом он добрался до этих прокладок, неужели можно так резко изменить профиль деятельности!? – истошно закричал вдруг читатель.
Успокойся, дорогой мой, это не те прокладки, о которых ты подумал, не те которые не сходят с экрана твоего телевизора, это прокладки для упаковки куриных яиц. Они, конечно, без крылышек, на которых летают рекламные, но тоже очень нужные в хозяйстве.)
Мукомолов несколько раз пытался выдвинуть свою кандидатуру на высокие бюджетные должности, чтобы в конце концов добраться до этого бюджета. Но его постоянно задвигали по причине низкого рейтинга. Кто знает владельца куриных прокладок? Вот если бы он делал те, о которых говорить неудобно, тогда другое дело.
Директор птицефабрики «Петушок - золотой гребешок» Хапугин Богдан Титыч как не оправдавший надежды был отстранён от исполнения директорских обязанностей Мукомоловым за два дня до ликвидации треста «Ни пуха, ни пера».
А вот Леваков, став директором овощеводческого совхоза, добился не вероятных успехов в производстве овощей. Огурцы и помидоры, выращенные в его хозяйстве, прославились не только в Энской области, но и далеко за её пределами.
- Какой же я был дурак! – восклицал Леваков, получая очередную награду. – Зачем я сидел в этих районных главах, штаны протирал, давно нужно было бежать оттуда!
И мы с тобой, дорогой мой читатель, согласимся с выводами Петра Геннадьевича: каждый человек должен заниматься тем, что он умеет хорошо делать, а не просиживать штаны, изображая из себя идола, на которого все должны молиться.
2
Администрацию села Горёвка тоже не обошли изменения в штатном расписании, и они проходили даже раньше описанных выше, но причины были другие. Никто из служащих не посягнул на муниципальное имущество, и даже сломанная ручка на столе главы осталась цела, несмотря на опасение главного бухгалтера Лесоедовой.
И, кстати сказать, первой покинула администрацию именно она. После того как её оскорбил поступок Петра Петровича, выкатившего «Москвич» из гаража и определившего туда своего мерина Рыжку, Авдотья Павловна неделю не выходила на службу, угнетённая тем, как расточительно отнёсся новый глава к материальным ценностям, находившимся у неё на подотчёте. Но, немного успокоившись, она решила вернуться к своим обязанностям и поклялась позиций в защите этих ценностей не сдавать.
О её появлении на рабочем месте Неугомонный догадался сразу, как только вошёл в здание администрации. В коридоре на лавочке сидела Недотёпина Любовь Сергеевна и с опаской поглядывала на дверь бухгалтерии, по её телу пробегала мелкая дрожь. Она помнила, как на неё посмотрела Лесоедова, когда Любовь Сергеевна передавала ключ от гаража Петру Петровичу.
- Ты почему не на рабочем месте? – громко, чтобы слышали все, давая понять тем самым Лесоедовой, что Недотёпина должна сидеть на своём месте, произнёс Неугомонный. Затем, не поняв, что промямлила кассир, зашел вместе с ней в бухгалтерию и поздоровался. Кинув косой взгляд на вошедших, главный бухгалтер не удостоила их ответом.
«Дьявол с ней, сейчас переговорю с Леваковым и буду решать вопрос с ними. То ли их мирить, то ли обоих увольнять? Толку от них, видимо, мало».
Но ни то, ни другое он сделать не успел, через некоторое время со стороны бухгалтерии послышался равномерный стук, как будто кто стучал пустым котелком по дереву: бум, бум, бум… Затем раздался протяжный мышиный писк – п-и-и-и-и , переходящий в мычание - м-мм-у-у, и вдруг вслед за этими звуками заржала лошадь. Петр Петрович сначала подумал, что это Рыжка, но мерин даже если бы заржал во всю свою мощь, таких звуков извлечь из своей утробы не смог бы. Перепуганный глава выскочил в коридор. Стоящая там подпорка сотрясалась от ржания, и мелкая штукатурка из-под неё посыпалась на его голову. Петр Петрович быстро забежал в бухгалтерию. Глазам его предстала картина… Лесоедова, накрутив густые волосы Недотёпиной на свою мощную руку, равномерно долбила её головой по столу (бум, бум, бум…), кассирша в свою очередь попискивала и мычала. А специалист первой категории Еремейкина дала волю душившему её смеху и изображала из себя ржущую кобылу в расцвете лошадиных сил. Тут-то многое сразу стало ясно: и то, почему Еремейкина сдерживала смех при первой встрече с новым главой, и то, почему в коридоре стоит подпорка, и то, почему Лесоедову боится Недотёпина, да и не только она, но и братец Вася, и то, почему голова кассира звенит, как пустой котёл.
При появлении руководства главный бухгалтер с большой неохотой отпустила голову своей подчинённой и отвернулась к стене. Еремейкина, засмущавшись, закрыла рот двумя руками, однако ржание удалось унять с трудом. Пётр Петрович ошарашенный вернулся в свой кабинет.
«Хорошо, что я не дал ветеранам убрать подпорку в коридоре», – подумал он.
Глава присел на своё обшарпанное кресло. Случившееся никак не вмещалось в его разумную голову, такого он не видел даже на ферме № 2 совхоза «Бессеребряного». Будучи ветврачом, он строго- настрого запрещал скотникам наматывать на руку хвосты коров, а тем паче стучать их головами об кормушку.
Никто не знает, сколько времени просидел бы он, обдумывая меры, какие нужно принять, но дверь кабинета вдруг распахнулась, в неё влетела Лесоедова и саданула листом бумаги об стол перед носом Неугомонного. Опустив глаза на прижатый твёрдой женской рукой лист, Пётр узрел заявление об увольнении по собственному желанию.
- Чёрт с вами, варитесь вы в этом котле без меня! – озлоблённо выпалила Авдотья Павловна.
«Ну и слава богу!» – подумал он, а вслух сказал:
– Авдотья Павловна, вы можете этот «Москвич» забрать себе, раз он вам так дорог, тем более, он находится у вас на подотчёте.
- Наворочаете вы тут без меня дел, - презрительно окинув взглядом собеседника, произнесла Лесоедова. – Этот «Москвич» нужно сдать в металлолом, а деньги вернуть в бюджет, а не растаскивать по своим дворам муниципальное имущество! – И, взяв подписанное заявление, Авдотья Павловна удалилась, громко хлопнув дверью.
«Жёсткая, но честная женщина, не чета своему братцу Василию, – подумал Пётр Петрович. – И всё же что была за сцена в бухгалтерии? И почему вдруг Авдотья Павловна предложила сдать «Москвич» в металлолом, она ведь так дорожила этой материальной ценностью?»
На все не дающие покоя вопросы ответы дала специалист второй категории Вьюгина Марина Викторовна. Она по-прежнему возлагала определённые надежды на Петра Петровича, несмотря на то, что с появлением в селе Вареньки Неугомонный котлеты от Марины Викторовны принимать не стал.
Оказывается, как только Авдотья Павловна после долгого отсутствия появилась в администрации, она вместо объяснительной за прогулы немедленно начала составлять жалобу в прокуратуру, обвиняя Петра Петровича в нанесении ущерба муниципальной собственности из-за неправильного её хранения. Имелся в виду «Москвич», но для точности подсчёта ущерба ей понадобился акт последнего обследования машины с её остаточной стоимостью. Она долго искала документы, но найти их никак не могла, как сквозь стол провалились. Спросить же было не у кого, кассир Недотёпина, боясь зайти, сидела в коридоре на лавочке. Когда Неугомонный завел её в кабинет, кассир, видимо, от пережитого ожидания расправы вдруг набросилась на принесённые к обеду бутерброды, развернув лист, в который они были завёрнуты. И тут взгляд главбуха упал на этот лист, из её уст вырвался звериный крик. В промасленном и помятом акте была описана вся историческая сущность машины «Москвич» одна тысяча девятьсот сорок пятого года выпуска. Лесоедова вцепилась одной рукой в густые волосы… Другой рукой подняла лист и поднесла его к своим очкам. То, что она там увидела, поразило её в самое сердце. Акт был с угла на угол перечёркнут, и снизу красовалась каллиграфическая надпись крупными буквами, что машина «Москвич-401», принадлежащая сельскому Совету села Пожарище, списана как не подлежащая восстановлению десять лет назад. Лицо бухгалтера исказила злобная гримаса…
3
На другой день после ухода Авдотьи Павловны Пётр Петрович пригласил в кабинет Недотёпину.
- Ну, что же, уважаемая Любовь Сергеевна, как говорится, свято место пусто не бывает, придётся тебе, голубушка, временно исполнять обязанности бухгалтера, – как можно мягче произнёс он, пытаясь тем самым не спугнуть надежду на сохранение бухгалтерского штата.
Но «голубушка» вместо того чтобы взлететь от радости к потолку, вдруг побледнела и опустилась на стоящую у стены лавку. Перед её закрывшимися глазами быстро замелькали бухгалтерские книги, ведомости, фактуры и прочая бухгалтерская чепуха, в которых она разбиралась так же, как Пёрт Петрович в космонавтике, и она, медленно поднявшись с лавки, еле передвигая ноги, покинула кабинет.
«Обрадовалась она, что ли, - ошибочно, так же, как когда то ошибочно думал и Леваков о нём, подумал Неугомонный, – ишь, как её проняло».
Он уже хотел позвать Еремейкину, чтобы та готовила распоряжение на перевод Недотёпиной с должности кассира на должность бухгалтера. Но вдруг дверь тихо открылась… На пороге стояла кассир, в одной руке она держала сумку со всеми находящимися в бухгалтерии личными вещами, в другой, мелко дрожащей, сжимала листок бумаги.
«Всё, бухгалтерии больше у меня нет», – догадался Пётр Петрович.
И не ошибся. Медленно передвигая ноги, Любовь Сергеевна подошла к столу и опустила на него заявление об увольнении, «желательно без отработки». В таком же темпе бывший кассир покинула навсегда администрацию, оставив в своей голове воспоминания о соприкосновении той самой головы с бывшим своим рабочим местом, то есть крепким старинным столом.
На этом кадровый исход не закончился. Еремейкина после того как Лесоедов Василий Павлович вернулся на своё место директора лесхоза, избежав наказания, любить его меньше не стала и, в конце концов, вышла за него замуж. Церемония бракосочетания проходила в администрации, и, как всегда, проводила её Вьюгина. Напялив на себя процессуальное платье и ленту с надписью «Семья – ячейка Советского общества», оставшуюся в наследство от сельсовета села Пожарище, Марина Викторовна произнесла нужные слова, проиграла на пластинке марш Мендельсона. Пётр Петрович вручил новобрачным Лесоедовым очередное, пятое по счёту для Василия Павловича удостоверение, тот не утерпел и от нахлынувших на него радостных чувств сбацал плясовую. После чего достал бутылку шампанского, и все выпили за укрепление семейной ячейки. Тут Василия понесло, он решил показать всем, к кому идёт его очередная любовь, не к какому-то голодранцу, а вполне состоятельному члену общества. Открыв принесённую с собой сумку, он извлёк из неё бутылку шотландского виски по цене десять долларов за сто грамм и копчёный балык по цене пятьсот рублей за колясочку. И сделал это зря. Участковый Горохов, подозрительно посмотрев на владельца этого богатства, давая понять, что он догадывается, на какие средства эти богатства приобретены, встал и ушёл в свой кабинет. Его примеру последовал Неугомонный. Лесоедов, почувствовав, что переборщил, хотел выставленные на стол предметы вернуть в сумку, но не успел. Специалист второй категории Вьюгина одним махом смахнула озвученные предметы в свой сейф и закрыла оный на ключ. Василий хотел возразить, но постеснялся выглядеть жадным нищебродом, махнул рукой и, в предчувствии брачной ночи, гордо задрав свой тощий нос, удалился, крепко вцепившись в мощную руку своей новой супруги, словно боясь упустить её и остаться одному в холостяцкой кровати.
Оставшись одна, Марина Викторовна, не снимая традиционного платья и ленты, присела на краешек стула и задумалась о своей судьбе, выпитое шампанское подогревало грустные мысли. Они упорно струились в разгорячённом мозгу, выплёскиваясь горькими слезами на ресницы прекрасных глаз.
«Вот и Еремейкина встретила свою судьбу, - подперев ладонью голову, думала она, – хоть он и с гнильцой, но всё же мужик. А я никому не нужна, даже не в жёны, хотя бы в любовницы. Петр Петрович «из зуб» не выпускает: всё Варенька да Варенька, Горохов вообще на женщин не смотрит, всё мечтает, когда ему пистолет вернут, без него спать боится!» – На этом слове в своих мыслях Марина встала, выйдя в коридор, убедилась, что все давно разошлись по домам, открыла сейф и достала провианты, принесённые женихом.
Стояла жаркая погода, и Пётр спал с открытым окном. Его дом находился недалеко от здания администрации, и когда в гараже ночевал Рыжка, Неугомонный слышал, как тот ржал, тоскуя, наверное, по своим родственникам, оставленным в посёлке Цементно-Шиферном.
В эту ночь Петру показалось, что из администрации доносится марш Мендельсона, он то затихал, то вновь звучал, призывая всех женихов и невест села скорее бракосочетаться. Пётр хотел встать, чтобы понять, в чём дело, но на его плече прикорнула любимая Варенька и, он отказался от своих намерений, а затем и сам заснул крепким здоровым сном.
Утром, придя на службу, Петр удивился необычной тишине. Ни хихиканья Еремейкиной, ни шелеста бумаг. Он постоял, напрягая слух, и распахнул дверь кабинета специалистов. Он увидел: на полу разорванное процессуальное платье. На портрете кормчего Ель-Цина лента с надписью о семье, перекрывая президенту глаз, и тот подозрительно взирал на содеянное одним оком. Диск проигрывателя крутился, на нём покачивалась затёртая пластинка. На столе Вьюгиной стояла пустая бутылка, валялся кусок недоеденного балыка и лежали два листка бумаги. На одном было написано заявление об увольнении, на другом выведено: «Нет в жизни счастья!» и ниже: «Я вас любила, а вы, эх, вы!..» Эту надпись Пётр принял на свой счёт, но легче ему от этого не стало, если и дальше так пойдёт, он останется вдвоём с Гороховым.
И он в своих догадках опять не ошибся.
После обеда явилась новоиспечённая жена директора лесхоза, теперь Лесоедова Галина Ивановна. Она вежливо поздоровалась и двинулась к столу, в руке её был зажат листок бумаги.
«И эта с заявлением на увольнение», – с горечью подумал Пётр Петрович. Но на сей раз он ошибся, хотя не совсем. Прочитав текст, он с удивлением поднял на Галину Ивановну глаза. «Прошу перевести меня специалистом высшей категории, иначе Василий Павлович отказывается со мной жить».
- Это что за бред? Шутка такая, что ли? – Видя, что ни один мускул на лице специалиста не дрогнул, он продолжал. – Во-первых, у нас нет в штате такого специалиста, во-вторых, у тебя образование девять классов и десятый коридор, а для этой должности нужно высшее!
- Я не знаю, Вася приказал. Я его ослушаться не могу. Он сказал, если должности нет, увольняйся, пойдёшь в лесхоз инженером.
- Ну что же, здесь не лесхоз, и я сам должности не раздаю, если у Васи есть такая возможность, тебе лучше идти в лесхоз.
На том и порешили. А сельская администрация и Неугомонный временно осиротели. Но это продолжалось недолго. И помогли в пополнении штатов господа Хапугин и Лесоедов.
Конечно, это произошло не от их душевной доброты, а скорее наоборот. Однажды Хапугин решил, наконец-то посетить производство. Зайдя в лабораторию, он увидел в клетке крупных, хорошо откормленных бройлеров и очень удивился:
- А почему в столовой мне не подают к обеду такой птицы? Немедленно отправить их на кухню!
Всё беспрекословно было выполнено. Так как в лаборатории в это время занималась уборкой только санитарка, возразить против такого произвола было некому. Бройлеры же оказались экспериментальные, работа под руководством главного зоотехника Власовой велась несколько месяцев, и все её результаты одним распоряжением директора были уничтожены. Власова, расстроившись, написала заявление на увольнение. Хапугин же в это время уехал в город и, как всегда, долго не возвращался. Тогда Власова пошла в отдел кадров к инспектору Колёсниковой и настояла на увольнении без подписи директора. Конечно, инспектор допустила ошибку, и появившийся Богдан Титыч уволил её. Вот они-то и заняли места специалистов в Горёвской сельской администрации. А буквально через два дня был уволен и сам Хапугин. В свою очередь Мукомолов, подписав приказ на увольнение Хапугина, ушел в отставку, и в этот же день трест «Ни пуха, ни пера» лопнул.
Лесоедов, определив жену Галину Ивановну в инженеры, устроил семейный подряд по краже древесины, и все свои операции пытался провести через бухгалтерию, подделывая фактуры. Видя такой беспредел, главный бухгалтер лесхоза Кошкина Раиса Евгеньевна, чтобы не поменять это тёплое место на нары в тюрьме, быстро уволилась, прихватив с собой сестру Кошкину Валентину Евгеньевну, которая трудилась рядом с ней простым бухгалтером. Вскоре они, не меняя ранее занимаемых должностей, оказались в бухгалтерии администрации, и их работой Пётр Петрович был очень доволен.
Событие двенадцатое
Кадровый ресурс областной администрации.
Место бывшего губернатора Кислого занял Сладкий, который всегда радел за народ и попытался сразу сделать многое для него, но в связи с тем, что Москва продолжала брататься с Европой и Америкой, а президента Ель-Цина Билл Клинтон стал чаще подпускать к барабану, у нового губернатора мало что получалось. И тогда он решил использовать кадровый ресурс.
Сначала бразды правления в Цементно-Шиферном районе были переданы господину Романовскому, конечно же, через выборную кампанию. Романовский был мужик добродушный, хорошо играл на баяне и пел под свою же музыку песни. Первым пунктом его программы был лозунг: «Жителям района – светлое будущее!» Вторым - «Каждой семье по десять листов шифера и по мешку цемента!» Кто же после этого мог проголосовать против его кандидатуры? Но, как оказалось, он был недальновидный руководитель. Когда Москва кинулась брататься с капиталистами, было уже не до шифера с цементом, и вскорости в районе не стало ни того, ни другого. И со светлым будущим получился прокол, часто в бюджетных учреждениях стали отключать электроэнергию за неуплату, а уличное освещение вообще отрезали.
И тогда на спасение района был брошен бывший агроном Шарабановский. В его программе первым пунктом также стоял лозунг: «Жителям района – светлое будущее!" Вторым, учитывая, что цемента и шифера нет: «Каждой семье по мешку пшеницы и по два ведра картошки!» Проголосовали и за него. Он тоже был мужик недальновидный, хотя на гармошке не играл и песен не пел. Вскорости многие совхозы приказали долго жить, вконец разорённые новой системой взаимоотношений – я тебе рубль, а ты мне двадцать, то есть, пытаясь погасить взятые кредиты, они лишились и скота, и техники, всё было отдано за долги.
Чтобы, не повторить ошибок впредь: главой района был направлен господин Ископаемый. Ископаемого губернатор знал ещё по совместной работе в обкоме КПСС как требовательного работника, способного любому гражданину привить коммунистическое сознание. При рекомендации жителям на пост главы района Сладкий так и заявил:
- Хватит лясы точить. Господин Ископаемый быстро приведёт вас в чувство.
Губернатор не учёл, Ископаемый изменился. Время меняет многое, изменило оно и характер Ископаемого, потерявшего тёпленькое местечко в обкоме, где уже намечалось повышение по службе, а по причине хронической болезни он стал озлоблен, вспыльчив, недоверчив и не терпел возражений или советов.
В его программе первым пунктом стоял лозунг: «Каждой семье района по сто куриных яиц и по пять килограммов куриного мяса!» Птицефабрики «Петушок - золотой гребешок» и «Золотое яйцо» пока ещё работали, держались потому, что районному руководству не подчинялись. Избиратели, увидев лозунг, поняли, что и над птицефабриками нависло «светлое будущее», но в связи с очень низким рейтингом второго кандидата, а им был Мукомолов, проголосовали за Ископаемого.
В этом месте я вынужден с прискорбием донести до вас, дорогие мои читатели, что опечаленный бардаком в стране директор птицефабрики «Золотое яйцо» Колотозов Павел Иванович тяжело заболел и умер, о чём сожалели многие хорошие люди всей Энской области и особенно Неугомонный.
Ископаемый начал приводить всех в чувство, как и обещал губернатор. И надо же было случиться, что Пётр Петрович первый попал под раздачу. В этом месте придётся сделать пояснение. В описываемое автором время законодательство гласило, что всеми земельными ресурсами на вверенной главе сельской администрации территории распоряжается только он, глава, и никто другой.
Однако в обход Неугомонного Ископаемый решил выделить большое количество земли, ранее занимаемой зоной отдыха, каким-то прохиндеям, которые смогли убедить его в том, что эта земля ранее принадлежала им. И несмотря на то, что все бумаги утверждались поддельной печатью, вероятно, изготовленной из картофеля, что было видно невооруженным взглядом, глава района пошёл прохиндеям навстречу. Почему он пытался провести эту сделку, Неугомонному неизвестно и сейчас. Наверное, решил, что никто из подчинённых не будет перечить его указаниям.
Но Неугомонный сразу определил подделку. Он уже отлично знал границы наделов. Видя, что радушного приёма они не получат, прохиндеи решили урегулировать дело силовым путём. Но Пётр Петрович был человеком не робкого десятка и обладал природной физической силой, в результате «просители», пересчитав ступени крыльца мягкими местами, ретировались в район. Оттуда через некоторое время последовал звонок, требующий положительного решения вопроса. Но тщетно, Пётр упёрся. Скандал был длительный, дошедший до суда, который выиграл глава Горёвской сельской администрации, но приобрёл врага в образе стоящего над ним руководителя, злоба которого затаилась до поры до времени.
На место директора птицефабрики «Петушок - золотой гребешок» был назначен, почему-то самим губернатором, Маратка Ильдусов, который постоянно всем напоминал о том, что он ставленник «самого», и на различного рода собраниях свою речь всегда начинал словами:
- Я только что вышел из кабинета губернатора, он вам передаёт моими устами большой привет.
И все руководители района, от главы до прокурора, уверовали в это и благоговели перед Мараткой Ильдусовым. Но нашлись два человека, которые узрели Мараткину некомпетентность и никчёмность. Ими были Неугомонный и бывший директор птицефабрики Божков, который сразу, как только увидел Маратку, сказал:
- Помяни моё слово, Пётр, этот балабол птицефабрику уничтожит.
Пётр Петрович по сути до мозга костей был птицеводом. Он сразу понял, что Ильдусов, ничего не смысля в птицеводстве, был определён на птицефабрику новым владельцем, что вскоре и подтвердилось. Хозяйство было «выкуплено» Мараткой за один рубль, и тут уж всем стало ясно, кто стоит за его спиной. Ильдусов нанимал компетентных директоров, а сам беспрепятственно изымал деньги из оборота фабрики и разбазаривал их направо и налево, делая подарки вышестоящим руководителям, которые в нём души не чаяли.
А в Божкове и Неугомонном Маратка почувствовал людей, точно определивших его гнилую сущность, и немедленно определил их в стан своих врагов. В различные инстанции пошли сплетни, унижающие личные и деловые достоинства Неугомонного и Божкова, что встречало горячую поддержку Ископаемого.
Событие тринадцатое
Помощь капиталистов
1
Зарплату бюджетникам продолжали выплачивать натуральными продуктами, которые на 70% занимала водка. В те дни, когда она выдавалась, из учреждений к вечеру доносилось хоровое пение, и, чтобы это пение направить в нужное русло, на коллегии было решено создать бюджетный хор. Хотя от певцов попахивало спиртным, пели замечательно, и вскоре хору было присвоено звание «народный». Вот так у нас на Руси всегда: не было бы счастья, да несчастье помогло.
И вдруг случилось непредвиденное. Из стран капиталистического лагеря стали приходить медикаменты и шмотки, только слегка поношенные. И произошло это после проведённых в нашей стране очередных выборов президента.
О том, что в администрацию привезут зарубежную помощь, Петру Петровичу позвонили заранее, и он распорядился развешать о том объявления, в которых было указано время распределения этой помощи, десять часов утра следующего дня, с таким расчётом, чтобы успеть всё распаковать и выставить для общего обзора.
И тут нужно сказать, что по неопытности (такую радость иностранцы представили впервые) Пётр Петрович со своими помощниками допустили две ошибки.
Первая – нужно было созвать актив села и заранее распределить продукты и вещи наиболее нуждающимся в них жителям. Вторая – не учли, что присланная помощь прошла несколько перевалочных пунктов, прежде чем попала в село. А как выяснилось позже, на этих пунктах уже приспособились производить обмен европейских товаров на китайские либо вообще подсовывать свои обноски.
Придя на службу к восьми утра, Пётр Петрович заметил сгорбленную фигуру бабки Кузьминишны, которая металась по двору.
- Тебе чего это не спится, Кузьминишна, ты что пришла так рано? – спросил он.
- Ты мне зубья-то не заговаривай, щеголь, - замахала бабка клюшкой, – знаю я твою министрацию, усе лучшие тряпки загранишны сябе забярётя, а народу всяку дрянь вывалити. Вот я и пришла порядок блюсти. При мне будятя разбирать товары.
Но бабка опоздала, Власова Галина Васильевна пришла пораньше и уже распаковала все коробки. Узнавши, что опоздала, опережая Петра, бабка кинулась в его кабинет, именно там были разложены продуктовые наборы и вещи. Заметив Галину Васильевну, бабка готова была выпалить:
- Уже нахапала сябе шмоток, стервь, – но, увидев, что в руках специалиста ничего нет, промолчала. И тут её подслеповатый взор упал на свёрток, лежащий на подоконнике, прозрачный целлофан цвета морской волны и на занимавшейся зорьке переливался перламутром.
- Ет штой-то? – ехидно спросила бабка. – Никак сябе захапать хатитя?
- Это кофта, – ответила растерявшаяся Власова, – мне она зачем, она же мужская, вот на этикетке мужчина изображен.
- Все одно, чавойт тут не так, – не унималась бабка.
Зачем Власова отложила эту кофту на подоконник, она и сама толком не знала. То ли её поразила красота оттенков, то ли она действительно хотела, чтобы эта кофта досталась Петру Петровичу, но так получилось, и мы её, в отличие от бабки Кузьминишны, спрашивать об этом не будем.
- Усё, эта кохта моя, – затараторила бабка, – ежли вы не отдадитя яё мне, я вас на весь рыйон ославлю.
Тут уж кончилось терпение у Петра Петровича:
- Ну-ка старуха, выйди из кабинета, соберутся люди, решат: тебе отдать, получишь ты эту кофту, – сердито выпалил он, и бабка беспрекословно покинула кабинет.
К десяти часам стали собираться люди. В коридоре постоянно слышалось угрожающее змеиное шипение бабки и, как клокотание индюшки: «Кохта, кохта». Затем Петр Петрович в окно увидел, как тракторист Рожанов и многодетная мать Аротанова метнулись бегом в сторону своих домов. Через минуту по крыльцу застучали костыли инвалида Самошкина.
Ровно в десять группа нуждающихся была допущена к месту распределения заграничного товара. Работники администрации приготовились к раздаче продуктовых наборов в виде растительного масла и куска голландского сыра, которые почему-то были упакованы в один пакет, но, к удивлению, на продукты никто не обратил внимания. Зашедшие в кабинет все как один хором выдохнули:
- Где кофта?
И, увидев её на подоконнике, протянули к ней руки. Но так как толпившихся претендентов на её обладание отделял от подоконника временно сооруженный прилавок, дотянуться до желанного предмета было невозможно.
- Давай мне! - кричала бабка Кузьминишна. – Я перьвая яё узрела!
- Почему это тебе? - громыхнул костылями инвалид Самошкин. – У тебя и старика-то нет, хто её будет носить! А мне положено, я инвалид первой группы!
- Ты не толкайсь, чёрт хромой, чтоб у тябе втора нога отвалилась! – не уступала бабка.
- А ну, расступись! - вышел вперёд тракторист Рожанов. – Эта кофта по праву должна принадлежать мне. – И он вывалил на прилавок целую горсть орденов и медалей, понятно стало, зачем он бегал домой.
- Чойт тебе?! А почему не мне? – возразила многодетная мать Аротанова и высыпала на прилавок кучу свидетельств о рождении своих детей.
- Дык кофта одна, а детей у тебя десять, кто носить-то будет, перебьются из-за неё, - съязвил Самошкин.
- А ет не тваво ума дело! – парировала Аротанова.
Обстановка накалялась, претенденты стали толкать друг друга, а Самошкин каждому из них старался наступить костылём на ногу.
« Где же Горохов?» – подумал Пётр Петрович, и, прямо как на его зов, в кабинет вошёл участковый. Атак как он был высок и широк в плечах, все расступились, но толкать друг друга не перестали.
«Ну, слава богу! - подумал Неугомонный. – Сейчас Михаил наведёт тут порядок». Но, к его великому удивлению, участковый вдруг заявил:
- Всё, граждане, кофта моя, чем я хуже других, я и в Афгане был, ранение там получил!
- Ах, штоб табе, вон она для кого на вокно было уложено! - завопила бабка Кузьминишна. – Сгаварилися, дьяволы, ну, нет со мной така афера не пройдёть, еду в рыйён.
И тут, видя, что помощи в решении этой проблемы ждать не от кого, Пётр Петрович громко произнёс:
- Граждане, вы что, совсем совесть потеряли, вот бы сейчас нас увидели капиталисты, они бы не только кофты, но и портянки драной больше не прислали! – И, видя, что граждане не торопятся искать потерянную совесть, неожиданно даже для себя предложил: – Давайте тянуть жребий, кто вытянет призовой, того и кофта.
Сразу наступила тишина.
- Как жа мы сразу до этого не додумались? – саданул об пол костылём Самошкин.
Раскручивать «рулетку» взялся Горохов. Достал коробок спичек, отломив от одной из них половинку, зажал их в своих огромных пальцах.
- Кто вытащит короткую, того и выигрыш, – в надежде на свой успех произнёс он.
Первым потянул удачу Самошкин:
- Ах, чтоб тебя!.. - саданул он ещё раз костылём об пол и со слезами на глазах выскользнул за дверь.
Вторым испытывал счастье тракторист Рожанов. Он долго перебирал верхушки спичек, зажатые в пальцах участкового, затем закрыл глаза и дёрнул крайнюю справа. Не открывая глаз, ощупал пальцами спичку и со словами «нет в жизни счастья» покинул помещение, прихватив с собой пищевой набор.
Многодетную мать Аротанову фортуна тоже обошла стороной, и она, выбрав из шмоток десять нательных принадлежностей и три продуктовых набора, с сожалением посмотрела на кофту и покинула кабинет.
«Так, удача всё ближе», – думал Горохов, ему-то было известно, какая спичка осчастливит своего владельца. Оставалась бабка Кузьминишна. Она внимательно, приблизив лицо к самой руке участкового, осмотрела торчащие из пальцев концы спичек и, прочно вцепившись в левую, потянула её на себя. Горохов почувствовал, как счастье ускользает из его собственных пальцев. Он крепче сжал спички, а вдруг бабка переменит свои намерения, но не на ту нарвался, внутренним чутьём Кузьминишна поняла, что фортуна на её стороне, и с такой силой потянула жребий, что кожа на пальцах участкового задымилась.
- Есть правда на белом свете! - показывая всем кукиш, возликовала бабка. – Усё, кохта мая!- И, схватив поданную ей красоту, застучала клюшкой сначала в коридоре, а затем по крыльцу.
И тут образовавшуюся после потасовки тишину прорезал душераздирающий вопль:
- Ах, штоб вы перядохли, буржуины проклятущии, умести с ентой министрацией!!
Все высыпали на крыльцо, напуганные воплями бабки, думая, что она с радости поторопилась и сломала себе ногу. Но увиденное у некоторых вызвало улыбку, у других недоумение, нашлись и такие, на лицах которых застряло злорадство: бабка, размахивая клюшкой и громыхая сапогами, необычно быстро удалялась прочь, а на заборе висела кофта, переливаясь в солнечных лучах всеми оттенками синего цвета. На груди её зияла дыра величиной с кулак участкового, а правый рукав до локтя был оторван. Видно, на одном из пересыльных пунктов завёлся ловкий хищник…