НЕДОРАЗУМЕНИЕ
Любовь, как известно, субстанция капризная. Одному, вроде бы ничем не выдающемуся и даже дурковатому, она ласково улыбается и драгоценные подарки преподносит. Другому, ладному, не глупому и со всеми достоинствами – только рожи корчит, а то и вовсе стороной обходит…
Старший прапорщик Аристарх Виленович Дралов был из числа «других». И вроде бы не дурён собой, и сложен атлетически, и Баха от Фейербаха отличал, ан нет: до сорока пяти лет дожил, а что такое любовь, так и не узнал.
В армию Дралов угодил по недоразумению – в университете, где он обучался философии, не оказалось военной кафедры. Пришлось после окончания вуза отдавать долг Родине срочником.
Замполит батальона уже через полгода предложил ему:
– Давай-ка, Дралов, иди на курсы прапорщиков! Назначим тебя комсоргом батальона, а это офицерская должность… Прапорщикам с высшим образованием, стоящим на ней, разрешается лейтенантов присваивать. Получишь лейтенанта, а там тебе прямая дорога в генералы!
Дралов повёлся – и пролетел.
Стоило ему получить звёздочки прапорщика, вышел приказ приостановить присвоение первичных офицерских званий тем, кто не имеет военного образования. Дралов поступил в среднее военное училище и экстерном окончил его. Тут новый приказ. Мол, в стране и без того достаточно выпускников высших военных училищ, чтобы вакансии лейтенантов такими, как Дралов, заполнять…
Можно было бы ему уволиться в запас, но Дралов как человек настырный продолжал идти к своей цели. Он несколько раз писал рапорты Министру обороны СССР и даже в Комитет партийного контроля обращался, требуя справедливости. Из высоких инстанций приходили обнадёживающие ответы, дескать, потерпите, товарищ прапорщик, всё ещё может вернуться на круги своя, и станете вы офицером.
Но время шло, а лейтенантские звёзды всё не загорались.
После тридцати Дралов перестал реагировать на армейские шуточки типа: «Курица не птица, Монголия – не заграница, а прапорщик – не офицер» – и расстался с должностью комсомольского вожака. Его назначили начальником солдатского клуба в артиллерийском полку. Он как-то быстро прижился на новом тёплом месте, получил звание старшего прапорщика и остался выслуживать стаж, необходимый для выхода на военную пенсию.
Командование полка квартиру пообещало, как только он надумает жениться. И хотя ни к кому из женского пола он возвышенных чувств не питал, но от возможности получить квартиру отказываться не хотел.
Вскоре и невеста подходящая нашлась.
С будущей женой Варварой познакомился Дралов на танцах в клубе, где служил начальником.
Коренастая, грудастая и широкозадая Варвара была далека от идеала, воспетого романтиками, но Дралов смотрел на жизнь трезво: «Хорошо рожать будет!» – и подошёл к ней.
– Я ведь девушка ещё… – призналась Варвара в первый же день знакомства.
«Женюсь!» – решил Дралов и женился.
Сходили они с Варварой в ЗАГС и расписались. Скромно отметили свадьбу в гарнизонном кафе.
После первой брачной ночи глянул Дралов на супружеское ложе, а простынь на нём – как двор после первого снегопада.
– Обманула! – вздыбился он.
– Девушка я была! – упёрлась Варвара. – Не веришь мне, пойдём к гинекологу!
Конечно, не мужское это дело по таким кабинетам ходить, но ради правды и собственного спокойствия потащился Дралов вслед за супругой.
Ожидая в коридоре женской консультации, пока осмотрят жену, Дралов ёрзал на низеньком диванчике, гадая, врала ему Варвара или нет? Он прокручивал в мозгу варианты, как поступит, если врала, и как, если не врала…
Наконец, в кабинет вызвали и его.
Гинекологом в районной больнице оказался долговязый мужчина лет пятидесяти, с большими ушами и крючковатым носом, из которого торчали чёрные волоски.
Дралов сразу смутился. Но вопрос свой из себя выдавил. Гинеколог не удивился. Наверно, много чего в своём кабинете повидал.
Усадив Дралова на кушетку рядом с супругой и глядя поверх их голов на плакат, рассказывающий, на каком сроке беременности у плода формируется центральная нервная система, гинеколог, устало вздыхая, прочитал целую лекцию о том, что не всегда дефлорация сопровождается крововыделением, что врачебная практика знает немало других случаев...
Дралов выслушал лекцию, набычась. И хотя доводы гинеколога его не убедили, но Варвару он больше не попрекал.
Однако жизнь семейная как сразу не задалась, так и покатилась.
Один за другим родились два сына. Незаметно выросли. А любви у Дралова к жене и к детям так и не возникло, и привычка, которая, как писал классик, свыше нам дана и служит заменой счастию, тоже не появилась. Он тянул семейную лямку терпеливо и обречённо, как лямку служебную, и всё больше укреплялся во мнении, что нежное чувство, которое изгаляются описывать все эти поэты и романисты, есть обыкновенное недоразумение природы, и с ним лично ничего подобного случиться не может.
Только в возрасте, когда бабы становятся опять ягодками, а мужикам начинает лезть бес в ребро, любовь, эта капризная субстанция, вдруг повернулась к Дралову своим ясным ликом.
В очередном отпуске, который он по многолетней привычке проводил с супругой врозь, на военной турбазе в Кудепсте, Дралов познакомился с Анжелой. Они оказались соседями в столовой.
Разговорились. Анжела была не замужем, лет на пятнадцать моложе Дралова, работала продавщицей в окружном военном универмаге в Ленинграде.
Внешне она являла полную противоположность Варваре. «Звонкая и прозрачная», как он сразу окрестил её, с точёной фигуркой, миловидным личиком и копной золотисто-рыжеватых волос. Вылитая Анжелика – графиня де Пейрак из французского фильма.
Анжела решительно упростила сложное имя Дралова, доставшееся ему в память о деде.
– Можно, я буду звать вас Арик? – кокетливо улыбнулась она.
– Арик? Так меня ещё никто не называл… Что ж, я не против, – согласился он.
После обеда они вместе отправились на пляж.
На следующий вечер Дралов, от природы скуповатый, пригласил Анжелу в ресторан на берегу, а после они купались в ночном море – в чём мать родила...
Тело Анжелы отливало лунным, русалочьим серебром. Перламутром мерцала морская гладь, и таинственный бледный свет заливал пустынный пляж, создавая ощущение внеземного ландшафта.
Говорят, что Луна обладает магической способностью воздействовать на людей, вызывает у них странные реакции, побуждает на безрассудные поступки. Так это или не так, но в голове у Дралова как будто щёлкнул какой-то переключатель. Он враз вспомнил всё, что читал в юности про «флюиды и родство душ», и прочую, как ему тогда думалось, белиберду, которая теперь увиделась совсем не белибердой, а чем-то главным, единственно важным в жизни.
И чего уж совсем от себя Дралов не ожидал, он начал сочинять стихи, сравнивая в них Анжелу то с золотой рыбкой, исполняющей желания, то с таинственной звездой, зажёгшейся на его мрачном небосклоне…
В общем, случилось невозможное: он влюбился.
Они вместе ездили на экскурсии, загорали, целовались, бродили до рассвета по кромке прибоя, при первых лучах солнца собирая раковины…
Знойные отпускные дни, наполненные безумной страстью, пролетели быстро.
– Переедешь ко мне? – спросил он, даже не представляя, куда поведёт возлюбленную, если та согласится променять свой Ленинград на его задрипанный Энск. В этот миг он словно забыл, что у него только одна двухкомнатная квартира, где Варвара и сыновья, один – студент, другой – старшеклассник.
– Запросто! – бесшабашно пообещала Анжела. – Приезжай за мной на белом коне…
– Приеду! На машине, – посулил Дралов, – на «запорожце»…
Анжела надула губки:
– На «запорожце»? В «запорожец» мои вещи не войдут… Я ведь невеста богатая…
– Лапуня, да я за тобой на КамАЗе примчусь! – Дралов был готов ради возлюбленной горы свернуть. – С тентом!
– Если на КамАЗе, – развеселилась Анжела, – приезжай! Я согласна! – дала ему адрес и телефон, и они разъехались в разные стороны.
Но одно дело – пообещать, и совсем другое – выполнить обещанное.
Не успел Дралов вернуться домой, как жизнь стала вносить в его планы свои коррективы.
В первый же день после отпуска начальник огорошил:
– Пиши рапорт на увольнение в запас, тебе же сорок пять стукнуло! Пора на заслуженный отдых! Забыл, что ли?
Дралов в связи с новым обуявшим его чувством и впрямь забыл о своём пенсионном возрасте и предстоящем увольнении.
Он попытался заикнуться, что готов ещё служить, но начальник и слушать не стал:
– Всё решено! Пиши рапорт! Кадровики торопят. Везде сокращения, и на твоё место уже претендент имеется! Месяц тебе, Дралов, на всё про всё, чтоб и ВВК пройти, и клуб сдать преемнику, и со всеми службами разобраться…
Дралов сказал: «Есть», но выполнять приказ не торопился: прикинул, если уйдёт в запас сейчас, у него один календарный год останется незакрытым, а это, как ни крути, три процента к будущей пенсии. Если же протянет на службе три месяца, год как раз и закроется.
Через знакомого прапорщика в военном госпитале устроил Дралов себе возможность залечь на углублённое обследование. Там разохался, разнылся, стал жаловаться на боли в спине, на язвенную болезнь, на почечные колики… Словом, наплёл с три короба и сумел в госпитале два месяца вылежать. Ещё один месяц сдавал дела. Так что своего не упустил и уволился тогда, когда запланировал.
Конечно, из госпиталя он звонил Анжеле в Ленинград по военной связи. В этом помог ему ещё один знакомый прапор.
– Что-то ты ко мне, Арик, не торопишься, – упрекнула Анжела.
Дралов обещал ей скоро приехать.
И опять случилась задержка. Из-за развода. Варвара ни в какую разводиться с ним не хотела. Она плакала, уговаривала Дралова одуматься, ведь столько лет вместе прожили.
На суде она упирала на то, что нельзя советскую семью разрушать! Судья согласилась с её доводами и дала два месяца на примирение супругов. А после ещё один, так как у них есть несовершеннолетний ребёнок. Когда же в феврале следующего года состоялся третий суд и их всё же развели, остался Дралов без жилья, ибо маломерную семейную двушку суд обязал его оставить Варваре с детьми.
Как ни жалко было Дралову отдавать свои квадратные метры, он спорить не стал. Да и о чём жалеть, если впереди светит безоблачное счастье!
Перевёз он свой чемодан в однокомнатную квартиру с мебелью, которую снял, заплатив вперёд за полгода, и отправился к другу детства Феде Кочкину, директору автобазы.
Кочкин поначалу заартачился:
– Аристарх, какой КамАЗ? Ты не понимаешь, о чём просишь? Это же такая ответственность – машину посылать в командировку через полстраны… А если что в дороге случится, с меня же три шкуры сдерут!
– Что ты, Федя, заладил: «случится», «три шкуры сдерут»? Неужели нет никакой нужды для твоего гаража в тех краях: скажем, запчасти какие-то дефицитные или попутный груз? У меня судьба решается! Ты мне кто: друг или поросячий хвостик?
Кочкин помялся ещё недельку и согласился:
– Лады, найду для тебя КамАЗ и водилу лучшего дам! Доставит туда и обратно с комфортом!
С комфортом добраться до Ленинграда не получилось: гололёд, метели, а ближе к концу путешествия – неожиданная оттепель. Дважды меняли колёса, а в Череповце у двигателя полетел масляный насос.
«Лучший водитель» – сорокалетний мужик по имени Гоша – все руки в наколках, набитых за две ходки, всю дорогу матерился, костеря и свой «агрегат», и кочки на дороге, и Кочкина, директора автобазы, и Дралова, свалившегося на его голову…
И даже распитая с ним на двоих во время вынужденной остановки бутылка «Московской» не сделала Гошу добрее.
Дралов терпел изо всех сил, чтобы не набить Гоше морду, успокаивая себя только тем, что скоро они приедут в пункт назначения, он заберёт свою лапуню, и заживут они долго и счастливо, как обещают в любовных романах.
В Ленинграде остановились в небольшой гостинице на окраине.
Гоша, отогнав КамАЗ на стоянку, сразу накупил водки и жратвы. Но пить и есть не стал. Не раздеваясь, завалился на кровать, хотя день ещё был в самом разгаре и объявил:
– Батонить буду…
– Это как?
– Закатаюсь, буду дрыхнуть после прогона… А потом – нажрусь! Всё равно обратно выезжать только завтра утром…
– Ну отдыхай, – миролюбиво кивнул Дралов, успевший помыться и побриться, а сам отправился в окружной универмаг.
В отделе по продаже военного ассортимента, где работала Анжела, её не оказалась. Пышная блондинка с оплывающим чрезмерно нарумяненным лицом окинула Дралова взглядом контролёра ОТК и, очевидно, посчитав «изделие соответствующим ГОСТу», пропела, налегая на «о»:
– Анжела сегодня в отгуле. Может, передать что-то хотели, так я передам…
«Наверное, слышала обо мне от лапуни… Вот и пялится теперь, как на картину в Русском музее…» – весело подумал Дралов, а вслух сказал:
– Спасибо. Сам всё, что нужно, передам.
Из универмага он отправился по домашнему адресу Анжелы, решив не звонить ей предварительно, сделать сюрприз.
Честно говоря, звонить Анжеле он не любил. Жила она в большой коммунальной квартире, трубку всегда поднимали чужие люди. Кто-то сразу звал Анжелу к телефону, кто-то начинал расспрашивать, зачем да почему. Одна мегера (и кто только придумал, что ленинградки все вежливые!) нахамила, мол, «задолбали всякие кобели своими звонками»…
«Понятно, почему лапуня с радостью согласилась ко мне перебраться, – посочувствовал он тогда Анжеле, – с этакими стервами жить под одной крышей – запросто с ума сойдёшь! Сколько же народу у них в коммуналке толкётся? Это ж попробуй вытерпеть такое, если и кухня, и туалет, и ванная – одна на всех!»
Дом, где жила Анжела, находился в самом центре, в каких-то двух шагах от Невского.
Старой, дореволюционной постройки, он весь был украшен барельефами в виде женских голов с вьющимися, как у Анжелы, волосами и узорчатыми карнизами, с которых гроздьями свисали гигантские сосульки.
Они так переливались на выглянувшем из-за туч солнце, так истекали светлыми слезами – ранней капелью, что дом показался Дралову этаким дворцом Берендея, в котором ждёт его Снегурочка, то есть Русалочка...
Стены подъезда ошарашили ободранной штукатуркой и нацарапанными повсюду фразами, наподобие тех, какими его всю дорогу потчевал Гоша.
Поднявшись на третий этаж по грязной, заплёванной лестнице, он отыскал нужную дверь. В стену рядом с нею было вмонтировано с десяток разноцветных кнопок, не имеющих подписей.
Дралов нажал наугад на первую из них. На звонок никто не отозвался. Он надавил на следующую, затем ещё на одну.
Наконец послышались шаркающие шаги. Дверь отворил тощий старик испитого вида, в грязном трико с отвислыми коленями, с чадящей «беломориной» во рту.
– К Анжеле, – не дожидаясь вопроса, представился Дралов.
Не вынимая папиросу изо рта, старик прошамкал:
– Тринадцатая дверь направо. Стучи громче, а то не услышит, – и пошкандыбал прочь.
По тёмному коридору Дралов, то и дело запинаясь о чьи-то башмаки, вёдра, швабры, велосипедные колёса, добрался до Анжелиной двери. Из-за неё раздавалось громкое пение.
«Эй, вы там, наверху…» – надрывалась Алла Пугачёва, грозя соседям явиться к ним на праздник и испортить настроение.
«Но я-то – жданный гость!» – Дралов с энтузиазмом забарабанил в дверь, представляя, как обрадуется ему лапуня.
Дверь отворилась не сразу. В дверном проёме возникла Анжела – в халатике, с взлохмаченной копной на голове.
– Здравствуй, лапуня… – ринулся к ней Дралов.
Анжела выставила вперёд ладони, будто не узнавая его.
– Это же я – Арик! – воскликнул он и осёкся, увидев через плечо Анжелы здоровенного мужика в семейных трусах, вальяжно развалившегося на диване. Он успел ревнивым взглядом выхватить стул, с висящим на нём чёрным флотским кителем, золотистые погоны капитан-лейтенанта.
– Привет! – удивилась Анжела. – Ты как здесь?
– Приехал за тобой… На КамАЗе…
– С ума сошёл, что ли? Какой КамАЗ?
– Ты же сама говорила, у тебя вещей много… Обещала поехать со мной… – по-дурацки улыбаясь, забормотал Дралов.
– Вот ещё придумал, – вдруг разозлилась Анжела. – Никуда я не поеду! Иди ты со своим КамАЗом! – и, оттолкнув его, решительно захлопнула дверь.
Дралов долго стоял в полумраке, пребывая словно в обмороке.
А из-за двери, перекрикивая Пугачёву, раздавался голос Анжелы:
– Васечка, да это просто недоразумение…
«Недоразумение… Как же так?..» – Дралов, двигаясь, как лунатик, покинул коммунальную квартиру, медленно спустился и вышел из подъезда.
Он успел сделать несколько неуверенных шагов по скользкому нечищеному тротуару, как за его спиной что-то грохнуло.
Дралов медленно обернулся. Там, где ещё мгновение назад находился он сам, валялись куски огромной ледяной глыбы, разбившейся вдребезги, точно так же, как его мечты о счастливой семейной жизни, о взаимной любви...
«А ведь это недоразумение могло меня прямо по темечку тюкнуть…» – вдруг трезво и безо всяких эмоций подумал он.
АДЪЮНКТУРА
Подполковник Кичанов в учёные мужья не собирался, хотя и окончил военно-политическое училище с золотой медалью, а после – военную академию имени Ленина с красным дипломом.
Человек деятельный и энергичный, он не любил просиживать штаны (то есть форменные галифе) в кабинете. Предпочитал «живую работу» с личным составом на полигоне и танкодроме, хорошо стрелял и водил БМП, чем выгодно отличался от многих своих коллег по политическому цеху. Может быть, благодаря этим качествам да ещё и определённому фарту, не имея «мохнатой лапы» и не лебезя перед старшими начальниками, Кичанов быстро продвигался по служебной лестнице: к двадцати восьми годам стал заместителем командира мотострелкового полка по политчасти, а когда ему исполнилось тридцать два, был назначен на должность заместителя начальника политотдела военного вуза.
Завидная карьера! Ещё один шаг, и он – номенклатура цэка, советская элита, ведь начальник политотдела приравнивался к первому секретарю райкома и даже горкома партии, которым и кабинет, и телефон-«вертушка», и персональный автомобиль с водителем положены…
Но человек предполагает, а судьба располагает. Прибыл Кичанов в пресловутый вуз в день указа президента-реформатора об упразднении КПСС, соответственно, всех политических органов, и в один час оказался человеком без профессии и без каких-либо дальнейших перспектив.
Полгода был он за штатом, получая денежное содержание только за звёздочки на погонах. За эти полгода многое передумал о своей службе. Вспомнил, как несколько лет назад предлагали ему кадровики пойти служить в окружную газету начальником отдела боевой подготовки. Дело в том, что у Кичанова было хобби – он писал рассказы об армейской жизни, публиковал их в газетах и порой даже в толстых литературных журналах…
– Прямая дорога тебе, Иван Николаевич, в военную журналистику! Перо у тебя бойкое, слог ясный, опыт службы в войсках имеется. Побудешь начальником отдела годик-другой, а там замредактора станешь, а это уже полковничья должность… – ласково и с каким-то состраданием озирая Кичанова выпуклыми, воловьими очами, убеждал его начальник отдела кадров.
Кичанов тогда от предложения наотрез отказался, гордо заявив, что считает себя строевым офицером, видит свою карьеру в войсках и не собирается переходить дорогу всяким там выпускникам Львовского политучилища, того самого, где готовили военных журналистов.
«И что я, дурак, не пошёл в газету, – запоздало корил он себя, – военных газетчиков реформы не коснулись… Кропают себе статейки безо всякого партийного руководства и в ус не дуют. Мне, видать, придётся на гражданку топать… А кому я там нужен?..»
Но судьба сделала очередной зигзаг. Начальник училища, присмотревшись к Кичанову, нашёл для него должность преподавателя на кафедре общественных наук. Бросил, так сказать, на амбразуру – поручил преподавать никому доселе неведомую культурологию, ворвавшуюся в программы российских учебных заведений, когда рухнул «железный занавес»…
Пришлось Кичанову стремительно осваивать новую профессию – педагога.
Обложившись книгами в областной научной библиотеке, он за неделю составил учебную программу, ещё за две сумел подготовить курс лекций. Тут пригодились и литературные навыки, и армейский опыт. Лекции на кафедре одобрили, и он стал читать их будущим военным инженерам. А когда подошли к изучению военного этикета, то и начальник училища, и другие старшие офицеры на его лекции зачастили, где ещё узнаешь, какой вилкой рыбу есть, а какой салат...
Всё вроде бы складывалось хорошо, да только должность преподавателя – тупиковая, подполковничья.
Полковничьих должностей на кафедре всего две: начальник и его зам. Оба – немногим старше Кичанова: ждать, когда они свои кресла освободят, жизни не хватит. Но если бы даже вакансия и образовалась, претендовать на неё в первую очередь имели право кандидаты наук или хотя бы адъюнкты, то есть те, кто в адъюнктуре (военной аспирантуре) обучается. Таковых на кафедре не было. Основная масса преподавателей – офицеры в возрасте, считающие дни до выхода в запас. Кичанов – самый молодой, но не кандидат наук и не адъюнкт…
И хотя не в характере Кичанова, натуры деятельной, было тосковать, а нет-нет да хандра его одолевала, особенно когда о сорвавшейся перспективе вспоминал.
И вдруг вызвал Кичанова к себе начальник кафедры подполковник Полторацкий, которому до полковника – рукой подать, и настоятельно посоветовал:
– Думаю, надо вам, Иван Николаевич, поступать в адъюнктуру. Если напишите рапорт, не раздумывая, подпишу! С одной только оговоркой – учиться будете заочно. Мы своими кадрами не разбрасываемся…
Советы начальника даже и на кафедре равны приказу.
Кичанов тут же написал рапорт с просьбой о зачислении его кандидатом для поступления в адъюнктуру Военного университета в Москве, именно так с некоторых пор называлась его альма-матер – Военно-политическая академия имени Ленина.
– Сразу, Иван Николаевич, беритесь за научный реферат, – посоветовал Полторацкий как недавний выпускник этой самой адъюнктуры. – Затем подготовите пару научных статей и учебное пособие. В списке публикаций обязательно сошлитесь, что у вас есть напечатанные художественные произведения. Вы же пойдёте адъюнктом на кафедру культуры и искусства, а там это зачтётся…
– Ещё ведь и вступительные экзамены сдать надо... – Кичанов вдруг усомнился, что успеет всё подготовить к нужному сроку.
Полторацкий заметил перемену в его настроении и подбодрил:
– Ну что вам, золотому медалисту, экзамены? Подготовитесь и сдадите. Не боги горшки обжигают! Главное: кандидатский минимум по иностранному языку никоим образом не сдавайте в Военном университете! Вы же помните, какие мымры там на кафедре сидят. Они на поступающих офицеров как на врагов народа смотрят… Если рискнёте туда сунуться, больше трояка вам не светит! А для поступления нужна пятёрка!
Кичанов, конечно, помнил преподавательниц английского из родной академии. Это были все как на подбор дамы бальзаковского возраста с неприветливыми лицами и ярко наведёнными бровями и губами. В их голосе, осанке и самой походке как будто сквозила смертельная обида на весь офицерский корпус, на то, что они потратили свои молодые годы, обучая этих ничего не смыслящих в языке Шекспира и Байрона солдафонов…
– Так что же мне делать с английским? – спросил он.
– Выход есть, – обнадёжил Полторацкий. – По положению об адъюнктуре кандидатский минимум можно сдать в любом гражданском институте, где есть учёный совет по иностранному языку. Я сам сдавал его здесь, в сельхозакадемии. Дам вам телефон одной весьма милой дамы, она и поможет всё устроить. Но без ящика шампанского и моей записки к ней не ходите…
– Ну за шампанским дело не станет… – слегка приободрился Кичанов.
Старший преподаватель кафедры иностранных языков упомянутой академии Ирина Арнольдовна и впрямь оказалась дамой, как сказал бы Гоголь, приятной во всех отношениях. Ровесница Кичанова, она в свои тридцать три могла бы дать фору многим двадцатилетним: симпатична, стройна, ухожена, умна и прочее – сам Бог велит за такой приударить, тем более что он вот уже несколько месяцев находился в разводе с женой, не сумевшей вынести разлуку и нашедшей себе другого избранника.
Однако, окинув Ирину Арнольдовну с головы до ног восхищённым взглядом и одарив её «гагаринской» улыбкой, Кичанов решил ни в какие амурные истории не ввязываться, ибо по опыту уже знал: дружба – дружбой, а служба – службой. Нарушение этого принципа ни к чему хорошему не ведёт. К тому же Полторацкий предупредил его, что Ирина Арнольдовна собирается уехать за рубеж на ПМЖ – зачем же женщине голову морочить?
Он передал Ирине Арнольдовне записку от Полторацкого и загрузил в багажник её «семёрки» ящик «Советского» шампанского.
Ирина Арнольдовна была дама опытная. Она почувствовала настрой Кичанова и тоже повела себя по-деловому: вручила ему толстый философский трактат на английском языке, указала, сколько страниц он должен перевести, на какие вопросы необходимо сделать устные ответы и к какому сроку надлежит быть готовым для сдачи кандидатского минимума.
Английский язык Кичанов учил и в средней школе, и в военном училище, и в академии. Особыми способностями он не блистал, но всё, что нужно знать по программе, усвоил. В анкетах честно писал: «Читаю и перевожу со словарём». А вот произношением похвастаться не мог, ибо не в семье дипломата рос, за границей никогда не жил и языкового опыта не имел. Допрос военнопленного, которому их учили в академии, сводился к нехитрым предложениям типа: «Вот из ё нэйм, гад?», и к инструкциям по получению от захваченного противника нужной информации, так сказать, при помощи «палки и верёвки».
Любовь, как известно, субстанция капризная. Одному, вроде бы ничем не выдающемуся и даже дурковатому, она ласково улыбается и драгоценные подарки преподносит. Другому, ладному, не глупому и со всеми достоинствами – только рожи корчит, а то и вовсе стороной обходит…
Старший прапорщик Аристарх Виленович Дралов был из числа «других». И вроде бы не дурён собой, и сложен атлетически, и Баха от Фейербаха отличал, ан нет: до сорока пяти лет дожил, а что такое любовь, так и не узнал.
В армию Дралов угодил по недоразумению – в университете, где он обучался философии, не оказалось военной кафедры. Пришлось после окончания вуза отдавать долг Родине срочником.
Замполит батальона уже через полгода предложил ему:
– Давай-ка, Дралов, иди на курсы прапорщиков! Назначим тебя комсоргом батальона, а это офицерская должность… Прапорщикам с высшим образованием, стоящим на ней, разрешается лейтенантов присваивать. Получишь лейтенанта, а там тебе прямая дорога в генералы!
Дралов повёлся – и пролетел.
Стоило ему получить звёздочки прапорщика, вышел приказ приостановить присвоение первичных офицерских званий тем, кто не имеет военного образования. Дралов поступил в среднее военное училище и экстерном окончил его. Тут новый приказ. Мол, в стране и без того достаточно выпускников высших военных училищ, чтобы вакансии лейтенантов такими, как Дралов, заполнять…
Можно было бы ему уволиться в запас, но Дралов как человек настырный продолжал идти к своей цели. Он несколько раз писал рапорты Министру обороны СССР и даже в Комитет партийного контроля обращался, требуя справедливости. Из высоких инстанций приходили обнадёживающие ответы, дескать, потерпите, товарищ прапорщик, всё ещё может вернуться на круги своя, и станете вы офицером.
Но время шло, а лейтенантские звёзды всё не загорались.
После тридцати Дралов перестал реагировать на армейские шуточки типа: «Курица не птица, Монголия – не заграница, а прапорщик – не офицер» – и расстался с должностью комсомольского вожака. Его назначили начальником солдатского клуба в артиллерийском полку. Он как-то быстро прижился на новом тёплом месте, получил звание старшего прапорщика и остался выслуживать стаж, необходимый для выхода на военную пенсию.
Командование полка квартиру пообещало, как только он надумает жениться. И хотя ни к кому из женского пола он возвышенных чувств не питал, но от возможности получить квартиру отказываться не хотел.
Вскоре и невеста подходящая нашлась.
С будущей женой Варварой познакомился Дралов на танцах в клубе, где служил начальником.
Коренастая, грудастая и широкозадая Варвара была далека от идеала, воспетого романтиками, но Дралов смотрел на жизнь трезво: «Хорошо рожать будет!» – и подошёл к ней.
– Я ведь девушка ещё… – призналась Варвара в первый же день знакомства.
«Женюсь!» – решил Дралов и женился.
Сходили они с Варварой в ЗАГС и расписались. Скромно отметили свадьбу в гарнизонном кафе.
После первой брачной ночи глянул Дралов на супружеское ложе, а простынь на нём – как двор после первого снегопада.
– Обманула! – вздыбился он.
– Девушка я была! – упёрлась Варвара. – Не веришь мне, пойдём к гинекологу!
Конечно, не мужское это дело по таким кабинетам ходить, но ради правды и собственного спокойствия потащился Дралов вслед за супругой.
Ожидая в коридоре женской консультации, пока осмотрят жену, Дралов ёрзал на низеньком диванчике, гадая, врала ему Варвара или нет? Он прокручивал в мозгу варианты, как поступит, если врала, и как, если не врала…
Наконец, в кабинет вызвали и его.
Гинекологом в районной больнице оказался долговязый мужчина лет пятидесяти, с большими ушами и крючковатым носом, из которого торчали чёрные волоски.
Дралов сразу смутился. Но вопрос свой из себя выдавил. Гинеколог не удивился. Наверно, много чего в своём кабинете повидал.
Усадив Дралова на кушетку рядом с супругой и глядя поверх их голов на плакат, рассказывающий, на каком сроке беременности у плода формируется центральная нервная система, гинеколог, устало вздыхая, прочитал целую лекцию о том, что не всегда дефлорация сопровождается крововыделением, что врачебная практика знает немало других случаев...
Дралов выслушал лекцию, набычась. И хотя доводы гинеколога его не убедили, но Варвару он больше не попрекал.
Однако жизнь семейная как сразу не задалась, так и покатилась.
Один за другим родились два сына. Незаметно выросли. А любви у Дралова к жене и к детям так и не возникло, и привычка, которая, как писал классик, свыше нам дана и служит заменой счастию, тоже не появилась. Он тянул семейную лямку терпеливо и обречённо, как лямку служебную, и всё больше укреплялся во мнении, что нежное чувство, которое изгаляются описывать все эти поэты и романисты, есть обыкновенное недоразумение природы, и с ним лично ничего подобного случиться не может.
Только в возрасте, когда бабы становятся опять ягодками, а мужикам начинает лезть бес в ребро, любовь, эта капризная субстанция, вдруг повернулась к Дралову своим ясным ликом.
В очередном отпуске, который он по многолетней привычке проводил с супругой врозь, на военной турбазе в Кудепсте, Дралов познакомился с Анжелой. Они оказались соседями в столовой.
Разговорились. Анжела была не замужем, лет на пятнадцать моложе Дралова, работала продавщицей в окружном военном универмаге в Ленинграде.
Внешне она являла полную противоположность Варваре. «Звонкая и прозрачная», как он сразу окрестил её, с точёной фигуркой, миловидным личиком и копной золотисто-рыжеватых волос. Вылитая Анжелика – графиня де Пейрак из французского фильма.
Анжела решительно упростила сложное имя Дралова, доставшееся ему в память о деде.
– Можно, я буду звать вас Арик? – кокетливо улыбнулась она.
– Арик? Так меня ещё никто не называл… Что ж, я не против, – согласился он.
После обеда они вместе отправились на пляж.
На следующий вечер Дралов, от природы скуповатый, пригласил Анжелу в ресторан на берегу, а после они купались в ночном море – в чём мать родила...
Тело Анжелы отливало лунным, русалочьим серебром. Перламутром мерцала морская гладь, и таинственный бледный свет заливал пустынный пляж, создавая ощущение внеземного ландшафта.
Говорят, что Луна обладает магической способностью воздействовать на людей, вызывает у них странные реакции, побуждает на безрассудные поступки. Так это или не так, но в голове у Дралова как будто щёлкнул какой-то переключатель. Он враз вспомнил всё, что читал в юности про «флюиды и родство душ», и прочую, как ему тогда думалось, белиберду, которая теперь увиделась совсем не белибердой, а чем-то главным, единственно важным в жизни.
И чего уж совсем от себя Дралов не ожидал, он начал сочинять стихи, сравнивая в них Анжелу то с золотой рыбкой, исполняющей желания, то с таинственной звездой, зажёгшейся на его мрачном небосклоне…
В общем, случилось невозможное: он влюбился.
Они вместе ездили на экскурсии, загорали, целовались, бродили до рассвета по кромке прибоя, при первых лучах солнца собирая раковины…
Знойные отпускные дни, наполненные безумной страстью, пролетели быстро.
– Переедешь ко мне? – спросил он, даже не представляя, куда поведёт возлюбленную, если та согласится променять свой Ленинград на его задрипанный Энск. В этот миг он словно забыл, что у него только одна двухкомнатная квартира, где Варвара и сыновья, один – студент, другой – старшеклассник.
– Запросто! – бесшабашно пообещала Анжела. – Приезжай за мной на белом коне…
– Приеду! На машине, – посулил Дралов, – на «запорожце»…
Анжела надула губки:
– На «запорожце»? В «запорожец» мои вещи не войдут… Я ведь невеста богатая…
– Лапуня, да я за тобой на КамАЗе примчусь! – Дралов был готов ради возлюбленной горы свернуть. – С тентом!
– Если на КамАЗе, – развеселилась Анжела, – приезжай! Я согласна! – дала ему адрес и телефон, и они разъехались в разные стороны.
Но одно дело – пообещать, и совсем другое – выполнить обещанное.
Не успел Дралов вернуться домой, как жизнь стала вносить в его планы свои коррективы.
В первый же день после отпуска начальник огорошил:
– Пиши рапорт на увольнение в запас, тебе же сорок пять стукнуло! Пора на заслуженный отдых! Забыл, что ли?
Дралов в связи с новым обуявшим его чувством и впрямь забыл о своём пенсионном возрасте и предстоящем увольнении.
Он попытался заикнуться, что готов ещё служить, но начальник и слушать не стал:
– Всё решено! Пиши рапорт! Кадровики торопят. Везде сокращения, и на твоё место уже претендент имеется! Месяц тебе, Дралов, на всё про всё, чтоб и ВВК пройти, и клуб сдать преемнику, и со всеми службами разобраться…
Дралов сказал: «Есть», но выполнять приказ не торопился: прикинул, если уйдёт в запас сейчас, у него один календарный год останется незакрытым, а это, как ни крути, три процента к будущей пенсии. Если же протянет на службе три месяца, год как раз и закроется.
Через знакомого прапорщика в военном госпитале устроил Дралов себе возможность залечь на углублённое обследование. Там разохался, разнылся, стал жаловаться на боли в спине, на язвенную болезнь, на почечные колики… Словом, наплёл с три короба и сумел в госпитале два месяца вылежать. Ещё один месяц сдавал дела. Так что своего не упустил и уволился тогда, когда запланировал.
Конечно, из госпиталя он звонил Анжеле в Ленинград по военной связи. В этом помог ему ещё один знакомый прапор.
– Что-то ты ко мне, Арик, не торопишься, – упрекнула Анжела.
Дралов обещал ей скоро приехать.
И опять случилась задержка. Из-за развода. Варвара ни в какую разводиться с ним не хотела. Она плакала, уговаривала Дралова одуматься, ведь столько лет вместе прожили.
На суде она упирала на то, что нельзя советскую семью разрушать! Судья согласилась с её доводами и дала два месяца на примирение супругов. А после ещё один, так как у них есть несовершеннолетний ребёнок. Когда же в феврале следующего года состоялся третий суд и их всё же развели, остался Дралов без жилья, ибо маломерную семейную двушку суд обязал его оставить Варваре с детьми.
Как ни жалко было Дралову отдавать свои квадратные метры, он спорить не стал. Да и о чём жалеть, если впереди светит безоблачное счастье!
Перевёз он свой чемодан в однокомнатную квартиру с мебелью, которую снял, заплатив вперёд за полгода, и отправился к другу детства Феде Кочкину, директору автобазы.
Кочкин поначалу заартачился:
– Аристарх, какой КамАЗ? Ты не понимаешь, о чём просишь? Это же такая ответственность – машину посылать в командировку через полстраны… А если что в дороге случится, с меня же три шкуры сдерут!
– Что ты, Федя, заладил: «случится», «три шкуры сдерут»? Неужели нет никакой нужды для твоего гаража в тех краях: скажем, запчасти какие-то дефицитные или попутный груз? У меня судьба решается! Ты мне кто: друг или поросячий хвостик?
Кочкин помялся ещё недельку и согласился:
– Лады, найду для тебя КамАЗ и водилу лучшего дам! Доставит туда и обратно с комфортом!
С комфортом добраться до Ленинграда не получилось: гололёд, метели, а ближе к концу путешествия – неожиданная оттепель. Дважды меняли колёса, а в Череповце у двигателя полетел масляный насос.
«Лучший водитель» – сорокалетний мужик по имени Гоша – все руки в наколках, набитых за две ходки, всю дорогу матерился, костеря и свой «агрегат», и кочки на дороге, и Кочкина, директора автобазы, и Дралова, свалившегося на его голову…
И даже распитая с ним на двоих во время вынужденной остановки бутылка «Московской» не сделала Гошу добрее.
Дралов терпел изо всех сил, чтобы не набить Гоше морду, успокаивая себя только тем, что скоро они приедут в пункт назначения, он заберёт свою лапуню, и заживут они долго и счастливо, как обещают в любовных романах.
В Ленинграде остановились в небольшой гостинице на окраине.
Гоша, отогнав КамАЗ на стоянку, сразу накупил водки и жратвы. Но пить и есть не стал. Не раздеваясь, завалился на кровать, хотя день ещё был в самом разгаре и объявил:
– Батонить буду…
– Это как?
– Закатаюсь, буду дрыхнуть после прогона… А потом – нажрусь! Всё равно обратно выезжать только завтра утром…
– Ну отдыхай, – миролюбиво кивнул Дралов, успевший помыться и побриться, а сам отправился в окружной универмаг.
В отделе по продаже военного ассортимента, где работала Анжела, её не оказалась. Пышная блондинка с оплывающим чрезмерно нарумяненным лицом окинула Дралова взглядом контролёра ОТК и, очевидно, посчитав «изделие соответствующим ГОСТу», пропела, налегая на «о»:
– Анжела сегодня в отгуле. Может, передать что-то хотели, так я передам…
«Наверное, слышала обо мне от лапуни… Вот и пялится теперь, как на картину в Русском музее…» – весело подумал Дралов, а вслух сказал:
– Спасибо. Сам всё, что нужно, передам.
Из универмага он отправился по домашнему адресу Анжелы, решив не звонить ей предварительно, сделать сюрприз.
Честно говоря, звонить Анжеле он не любил. Жила она в большой коммунальной квартире, трубку всегда поднимали чужие люди. Кто-то сразу звал Анжелу к телефону, кто-то начинал расспрашивать, зачем да почему. Одна мегера (и кто только придумал, что ленинградки все вежливые!) нахамила, мол, «задолбали всякие кобели своими звонками»…
«Понятно, почему лапуня с радостью согласилась ко мне перебраться, – посочувствовал он тогда Анжеле, – с этакими стервами жить под одной крышей – запросто с ума сойдёшь! Сколько же народу у них в коммуналке толкётся? Это ж попробуй вытерпеть такое, если и кухня, и туалет, и ванная – одна на всех!»
Дом, где жила Анжела, находился в самом центре, в каких-то двух шагах от Невского.
Старой, дореволюционной постройки, он весь был украшен барельефами в виде женских голов с вьющимися, как у Анжелы, волосами и узорчатыми карнизами, с которых гроздьями свисали гигантские сосульки.
Они так переливались на выглянувшем из-за туч солнце, так истекали светлыми слезами – ранней капелью, что дом показался Дралову этаким дворцом Берендея, в котором ждёт его Снегурочка, то есть Русалочка...
Стены подъезда ошарашили ободранной штукатуркой и нацарапанными повсюду фразами, наподобие тех, какими его всю дорогу потчевал Гоша.
Поднявшись на третий этаж по грязной, заплёванной лестнице, он отыскал нужную дверь. В стену рядом с нею было вмонтировано с десяток разноцветных кнопок, не имеющих подписей.
Дралов нажал наугад на первую из них. На звонок никто не отозвался. Он надавил на следующую, затем ещё на одну.
Наконец послышались шаркающие шаги. Дверь отворил тощий старик испитого вида, в грязном трико с отвислыми коленями, с чадящей «беломориной» во рту.
– К Анжеле, – не дожидаясь вопроса, представился Дралов.
Не вынимая папиросу изо рта, старик прошамкал:
– Тринадцатая дверь направо. Стучи громче, а то не услышит, – и пошкандыбал прочь.
По тёмному коридору Дралов, то и дело запинаясь о чьи-то башмаки, вёдра, швабры, велосипедные колёса, добрался до Анжелиной двери. Из-за неё раздавалось громкое пение.
«Эй, вы там, наверху…» – надрывалась Алла Пугачёва, грозя соседям явиться к ним на праздник и испортить настроение.
«Но я-то – жданный гость!» – Дралов с энтузиазмом забарабанил в дверь, представляя, как обрадуется ему лапуня.
Дверь отворилась не сразу. В дверном проёме возникла Анжела – в халатике, с взлохмаченной копной на голове.
– Здравствуй, лапуня… – ринулся к ней Дралов.
Анжела выставила вперёд ладони, будто не узнавая его.
– Это же я – Арик! – воскликнул он и осёкся, увидев через плечо Анжелы здоровенного мужика в семейных трусах, вальяжно развалившегося на диване. Он успел ревнивым взглядом выхватить стул, с висящим на нём чёрным флотским кителем, золотистые погоны капитан-лейтенанта.
– Привет! – удивилась Анжела. – Ты как здесь?
– Приехал за тобой… На КамАЗе…
– С ума сошёл, что ли? Какой КамАЗ?
– Ты же сама говорила, у тебя вещей много… Обещала поехать со мной… – по-дурацки улыбаясь, забормотал Дралов.
– Вот ещё придумал, – вдруг разозлилась Анжела. – Никуда я не поеду! Иди ты со своим КамАЗом! – и, оттолкнув его, решительно захлопнула дверь.
Дралов долго стоял в полумраке, пребывая словно в обмороке.
А из-за двери, перекрикивая Пугачёву, раздавался голос Анжелы:
– Васечка, да это просто недоразумение…
«Недоразумение… Как же так?..» – Дралов, двигаясь, как лунатик, покинул коммунальную квартиру, медленно спустился и вышел из подъезда.
Он успел сделать несколько неуверенных шагов по скользкому нечищеному тротуару, как за его спиной что-то грохнуло.
Дралов медленно обернулся. Там, где ещё мгновение назад находился он сам, валялись куски огромной ледяной глыбы, разбившейся вдребезги, точно так же, как его мечты о счастливой семейной жизни, о взаимной любви...
«А ведь это недоразумение могло меня прямо по темечку тюкнуть…» – вдруг трезво и безо всяких эмоций подумал он.
АДЪЮНКТУРА
Подполковник Кичанов в учёные мужья не собирался, хотя и окончил военно-политическое училище с золотой медалью, а после – военную академию имени Ленина с красным дипломом.
Человек деятельный и энергичный, он не любил просиживать штаны (то есть форменные галифе) в кабинете. Предпочитал «живую работу» с личным составом на полигоне и танкодроме, хорошо стрелял и водил БМП, чем выгодно отличался от многих своих коллег по политическому цеху. Может быть, благодаря этим качествам да ещё и определённому фарту, не имея «мохнатой лапы» и не лебезя перед старшими начальниками, Кичанов быстро продвигался по служебной лестнице: к двадцати восьми годам стал заместителем командира мотострелкового полка по политчасти, а когда ему исполнилось тридцать два, был назначен на должность заместителя начальника политотдела военного вуза.
Завидная карьера! Ещё один шаг, и он – номенклатура цэка, советская элита, ведь начальник политотдела приравнивался к первому секретарю райкома и даже горкома партии, которым и кабинет, и телефон-«вертушка», и персональный автомобиль с водителем положены…
Но человек предполагает, а судьба располагает. Прибыл Кичанов в пресловутый вуз в день указа президента-реформатора об упразднении КПСС, соответственно, всех политических органов, и в один час оказался человеком без профессии и без каких-либо дальнейших перспектив.
Полгода был он за штатом, получая денежное содержание только за звёздочки на погонах. За эти полгода многое передумал о своей службе. Вспомнил, как несколько лет назад предлагали ему кадровики пойти служить в окружную газету начальником отдела боевой подготовки. Дело в том, что у Кичанова было хобби – он писал рассказы об армейской жизни, публиковал их в газетах и порой даже в толстых литературных журналах…
– Прямая дорога тебе, Иван Николаевич, в военную журналистику! Перо у тебя бойкое, слог ясный, опыт службы в войсках имеется. Побудешь начальником отдела годик-другой, а там замредактора станешь, а это уже полковничья должность… – ласково и с каким-то состраданием озирая Кичанова выпуклыми, воловьими очами, убеждал его начальник отдела кадров.
Кичанов тогда от предложения наотрез отказался, гордо заявив, что считает себя строевым офицером, видит свою карьеру в войсках и не собирается переходить дорогу всяким там выпускникам Львовского политучилища, того самого, где готовили военных журналистов.
«И что я, дурак, не пошёл в газету, – запоздало корил он себя, – военных газетчиков реформы не коснулись… Кропают себе статейки безо всякого партийного руководства и в ус не дуют. Мне, видать, придётся на гражданку топать… А кому я там нужен?..»
Но судьба сделала очередной зигзаг. Начальник училища, присмотревшись к Кичанову, нашёл для него должность преподавателя на кафедре общественных наук. Бросил, так сказать, на амбразуру – поручил преподавать никому доселе неведомую культурологию, ворвавшуюся в программы российских учебных заведений, когда рухнул «железный занавес»…
Пришлось Кичанову стремительно осваивать новую профессию – педагога.
Обложившись книгами в областной научной библиотеке, он за неделю составил учебную программу, ещё за две сумел подготовить курс лекций. Тут пригодились и литературные навыки, и армейский опыт. Лекции на кафедре одобрили, и он стал читать их будущим военным инженерам. А когда подошли к изучению военного этикета, то и начальник училища, и другие старшие офицеры на его лекции зачастили, где ещё узнаешь, какой вилкой рыбу есть, а какой салат...
Всё вроде бы складывалось хорошо, да только должность преподавателя – тупиковая, подполковничья.
Полковничьих должностей на кафедре всего две: начальник и его зам. Оба – немногим старше Кичанова: ждать, когда они свои кресла освободят, жизни не хватит. Но если бы даже вакансия и образовалась, претендовать на неё в первую очередь имели право кандидаты наук или хотя бы адъюнкты, то есть те, кто в адъюнктуре (военной аспирантуре) обучается. Таковых на кафедре не было. Основная масса преподавателей – офицеры в возрасте, считающие дни до выхода в запас. Кичанов – самый молодой, но не кандидат наук и не адъюнкт…
И хотя не в характере Кичанова, натуры деятельной, было тосковать, а нет-нет да хандра его одолевала, особенно когда о сорвавшейся перспективе вспоминал.
И вдруг вызвал Кичанова к себе начальник кафедры подполковник Полторацкий, которому до полковника – рукой подать, и настоятельно посоветовал:
– Думаю, надо вам, Иван Николаевич, поступать в адъюнктуру. Если напишите рапорт, не раздумывая, подпишу! С одной только оговоркой – учиться будете заочно. Мы своими кадрами не разбрасываемся…
Советы начальника даже и на кафедре равны приказу.
Кичанов тут же написал рапорт с просьбой о зачислении его кандидатом для поступления в адъюнктуру Военного университета в Москве, именно так с некоторых пор называлась его альма-матер – Военно-политическая академия имени Ленина.
– Сразу, Иван Николаевич, беритесь за научный реферат, – посоветовал Полторацкий как недавний выпускник этой самой адъюнктуры. – Затем подготовите пару научных статей и учебное пособие. В списке публикаций обязательно сошлитесь, что у вас есть напечатанные художественные произведения. Вы же пойдёте адъюнктом на кафедру культуры и искусства, а там это зачтётся…
– Ещё ведь и вступительные экзамены сдать надо... – Кичанов вдруг усомнился, что успеет всё подготовить к нужному сроку.
Полторацкий заметил перемену в его настроении и подбодрил:
– Ну что вам, золотому медалисту, экзамены? Подготовитесь и сдадите. Не боги горшки обжигают! Главное: кандидатский минимум по иностранному языку никоим образом не сдавайте в Военном университете! Вы же помните, какие мымры там на кафедре сидят. Они на поступающих офицеров как на врагов народа смотрят… Если рискнёте туда сунуться, больше трояка вам не светит! А для поступления нужна пятёрка!
Кичанов, конечно, помнил преподавательниц английского из родной академии. Это были все как на подбор дамы бальзаковского возраста с неприветливыми лицами и ярко наведёнными бровями и губами. В их голосе, осанке и самой походке как будто сквозила смертельная обида на весь офицерский корпус, на то, что они потратили свои молодые годы, обучая этих ничего не смыслящих в языке Шекспира и Байрона солдафонов…
– Так что же мне делать с английским? – спросил он.
– Выход есть, – обнадёжил Полторацкий. – По положению об адъюнктуре кандидатский минимум можно сдать в любом гражданском институте, где есть учёный совет по иностранному языку. Я сам сдавал его здесь, в сельхозакадемии. Дам вам телефон одной весьма милой дамы, она и поможет всё устроить. Но без ящика шампанского и моей записки к ней не ходите…
– Ну за шампанским дело не станет… – слегка приободрился Кичанов.
Старший преподаватель кафедры иностранных языков упомянутой академии Ирина Арнольдовна и впрямь оказалась дамой, как сказал бы Гоголь, приятной во всех отношениях. Ровесница Кичанова, она в свои тридцать три могла бы дать фору многим двадцатилетним: симпатична, стройна, ухожена, умна и прочее – сам Бог велит за такой приударить, тем более что он вот уже несколько месяцев находился в разводе с женой, не сумевшей вынести разлуку и нашедшей себе другого избранника.
Однако, окинув Ирину Арнольдовну с головы до ног восхищённым взглядом и одарив её «гагаринской» улыбкой, Кичанов решил ни в какие амурные истории не ввязываться, ибо по опыту уже знал: дружба – дружбой, а служба – службой. Нарушение этого принципа ни к чему хорошему не ведёт. К тому же Полторацкий предупредил его, что Ирина Арнольдовна собирается уехать за рубеж на ПМЖ – зачем же женщине голову морочить?
Он передал Ирине Арнольдовне записку от Полторацкого и загрузил в багажник её «семёрки» ящик «Советского» шампанского.
Ирина Арнольдовна была дама опытная. Она почувствовала настрой Кичанова и тоже повела себя по-деловому: вручила ему толстый философский трактат на английском языке, указала, сколько страниц он должен перевести, на какие вопросы необходимо сделать устные ответы и к какому сроку надлежит быть готовым для сдачи кандидатского минимума.
Английский язык Кичанов учил и в средней школе, и в военном училище, и в академии. Особыми способностями он не блистал, но всё, что нужно знать по программе, усвоил. В анкетах честно писал: «Читаю и перевожу со словарём». А вот произношением похвастаться не мог, ибо не в семье дипломата рос, за границей никогда не жил и языкового опыта не имел. Допрос военнопленного, которому их учили в академии, сводился к нехитрым предложениям типа: «Вот из ё нэйм, гад?», и к инструкциям по получению от захваченного противника нужной информации, так сказать, при помощи «палки и верёвки».
| Далее