***
Наутро, когда я уже собрала вещи в спортивную сумку и в ожидании последнего дачного обеда срочно дочитывала обещанную Наде «Анжелику», Генка появился на моей половине мансарды.
- Это ты написала мне письмо? – с места в карьер спросил он.
- Какое еще письмо? – не сразу поняла я, выплывая из книги.
Уголок его рта нервно дернулся:
- Которое я вчера под подушкой нашел. Стихи. Это твои стихи? Ты сама написала?
Позже, прокручивая в памяти этот разговор, я так и не поняла, что же со мной произошло. Ведь так просто было сказать правду. Взять и ответить: «Надя». Четыре буквы. Или по-другому: «Нет, не я». Генка не злился, не глумился, его можно было не бояться, он спросил спокойно и серьезно, без тени снисходительности или иронии. А у меня само собой ответилось, соскользнуло неуловимое малодушное полусловечко, полумычание:
- Ну….
- Ты с ума, что ли, сошла? – растерялся Генка.
- Ну…, - меня словно заело. – Ну…. Так получилось!
- Ты это серьезно?
Я отвернулась к окну и замолчала. Сидела перед ним, как досадное недоразумение. Сердце мое стучало на все окрестные дачи. Как же я хотела, чтобы кто-то прервал наш бесполезный разговор, все равно кто – отец, тетя Галя, Генкины друзья! Или чтобы сам Генка ушел, просто ушел, не дождавшись ответа! Какой тут может быть ответ?
- Понимаешь, Аля….
Он посмотрел на меня так, точно увидел впервые и не знает теперь, что со мной делать. Интересно, вдруг подумала я, как оно будет – если он меня поцелует, и впилась ногтями в ладонь, чтобы прогнать из-под ложечки совершенно непривычный, нутряной сладковатый страх.
- Да я же п-просто т-так…. Ш-шуток не п-понимаешь, - наконец выдавила я, изобразив улыбку.
Мне показалось, что он меня не услышал:
- Ты только не обижайся, - скованно сказал он. – Но ты еще маленькая. Красивая девочка, честное слово, но маленькая. Тебе еще рано об этом думать. Сколько тебе лет? Двенадцать, правильно?
- Извини, - тупо ответила я, едва удерживая обиду. Лишь бы он наконец-то ушел.
И он ушел. Я смотрела в окно, как он выбегает из дома, седлает велосипед и уезжает, не оглядываясь, по дороге к поселку. Когда он скрылся из виду, я залезла с головой под покрывало, страстно желая исчезнуть, испариться, быть не здесь, не такой, не собой.
Шестнадцать
Знаете, я всегда поражалась, насколько жизнь подростков, изображаемая во многих книгах и фильмах, полна какой-то непонятной мне агрессии и тоски. Совсем не похожа на ту реальность, в которой когда-то жили я и мои подруги, старшеклассницы середины девяностых, хорошие девочки из благополучных или почти благополучных семей.
Мы слушали «Европу Плюс» и радио «Ностальджи», группу «Scorpions», Челентано, Мадонну и Энио Морриконе, за редкими исключениями не терпели русскую музыку, любили фильмы «День сурка», «Форрест Гамп» и «Грязные танцы», писали стихи и вели дневники, читали вперемешку Моэма, Ремарка, Цветаеву и модные журналы. Мы плакали над романом Эрика Сигала и накрепко запомнили, что любовь – это когда не нужно говорить «прости».
Нам вечно не хватало денег, мы подрабатывали после уроков, раздавая листовки, и не обедали на переменах, экономили, чтобы купить себе крохотный флакончик настоящих духов, и зашивали капроновые колготки, когда они в очередной раз цеплялись за занозистый школьный стул, и ходили в единственную в городе пиццерию один раз в месяц, как в ресторан, но это все было не так уж важно.
После школы мы спешили кто в музыкалку, кто на аэробику, кто к репетитору. Иногда мы ходили на дискотеки, но чаще – в библиотеку, болтали о музыке, но чаще – о мальчиках, гуляли с одним плеером на двоих (каждой по наушнику), возвращались домой не позже десяти и почти не ссорились с родителями. Среди нас было престижно хорошо учиться, считалось стыдным не поступить на бесплатное. Ни разу мне не хотелось попробовать сигарету, среди моих друзей никто не курил, выпивали мы редко и были разборчивы в напитках и связях. Что касается секса, мы твердо знали – он должен быть безопасным и с любимым мальчиком.
***
Кровать скрипела, стучала спинкой об стену и снова скрипела, в то время как я на своей кушетке укрывалась с головой одеялом, подушкой, ладонями, вжималась в пахнущую деревом и пылью щель между кушеткой и стеной, будто это могло помочь мне сбежать отсюда. Как ни пыталась я уснуть, но все слышала и слушала, не могла не слушать сбивчивое дыхание чужой внезапной близости.
Все тело затекло – я и не замечала раньше, какая неудобная и бугристая моя дачная кушетка. Жизненно необходимым было умыться и почистить зубы или хотя бы как следует прополоскать рот, избавиться от ощущения собственной липкости, несвежести.
«Все папе расскажу, - мстительно думала я. – Вот все как есть расскажу».
Наконец скрип усилился и стал резче: казалось, вот-вот не выдержит и рухнет под двумя телами кровать, вдруг – шумный гортанный выдох, стон, тут же заглушенный подушкой, и по мансарде разлилась бесстыдная тишина. Такая долгая тишина, будто мир поставили на паузу. Я старалась не дышать и услышала едва уловимое, как легкий выдох: «Она спит». И шлепанье босых ног по полу.
Не медля, я скинула одеяло, метнулась к окну и открыла форточку нараспашку. Сразу стало легче дышать. Отыскала в сумке часы – половина первого. Ровно через шесть часов я буду стоять на остановке и ждать автобус в город. Мне не стоило приезжать на этот день рождения. Аля, поехали, будет классно, я пригласила Генку…. Напрасно я согласилась. Могла бы догадаться, что празднование Надиной шестнадцатой днюхи после официального чаепития с тортом под присмотром ее бабушки, все такой же ярой поборницы нравственности, к ночи незаметно перетечет на Генкину дачу.
Я нашарила в кармане сумки старую пачку жвачки, сунула в рот сразу две жесткие пластинки, почти утратившие обещанный мятный вкус, но во рту стало еще противнее. Не глядя на смятую Генкину кровать, я на цыпочках спустилась в темноту кухни, успела привычным ночным жестом нащупать на столе стакан, а на плите – давно остывший чайник, когда зажегся свет. Я чуть не заорала от неожиданности.
- Я думал, это Надя, - сказал Генка, сделав шаг назад.
- Нет, это всего лишь я.
- Не спится? – он, кажется, издевался, и я возмутилась:
- Так вы же мне спать не даете!
- Правда? – он смущенно засмеялся. – Ну, извини, если так.
Я залпом выпила стакан воды.
- Это называется «сушняк», - прокомментировал Генка. – Странно, вроде из непьющих.
Я ненавидела, когда он говорил со мной этим своим ироничным и менторским тоном:
- Спасибо, доктор, как-нибудь сама разберусь, - и, оттолкнув его от двери, я вышла из дома.
Трава была холодной и липла к босым ногам. Кусты смородины в темноте казались почти черными. Я умылась, подставляя ладони под тонкую струйку холодной воды из рукомойника и, почувствовав на себе чужой взгляд, обернулась.
Надя сидела в беседке и сосредоточенно грызла заусенец на большом пальце. Я неохотно села рядом с ней.
- Еще раз с днем рождения! – поздравила я, чтобы не давиться тишиной.
- Спасибки.
- Ты что домой не идешь?
Надя пожала плечами и снова остервенело вгрызлась в палец.
- Знаешь, - сказала она, когда я уже хотела уйти, - я раньше часто представляла себе, как это все случится. Думала, я от счастья умру, если это произойдет с твоим братом, что это будет красиво, волшебно, как в кино показывают!
- Тебе… не понравилось?
- А тебе как? Ты ведь уже?
Я слишком устала, чтобы врать:
- Я… вообще-то еще нет. Тебе было больно?
- Ужасно. Меня всю прям трясло. Я чуть не заревела.
Она умолкла и уставилась себе под ноги. Отросшая челка почти закрыла ей глаза. Надя поежилась и крепко обхватила себя за предплечья, покрытые гусиной кожей.
- Все не так! Как ты не понимаешь! – возмущенно воскликнула она, хотя я молчала. – Я повсюду за ним ходила, как болонка, возле универа его поджидала, час могла проторчать, лишь бы только его увидеть! Пускай он меня не замечал, но это было не так уж и важно, все равно меня изнутри распирало таким счастьем, что на весь мир кричать хотелось! Вот смотришь на человека – и помираешь от счастья. Ты можешь в это поверить? Смотришь – и сердце как бы уже не твое! А теперь…, - у нее задрожал голос, - теперь все. Я не хочу его больше видеть. Совсем-совсем не хочу.
Она сидела рядом, растерянная и выпотрошенная, а я не знала, что можно ответить, и даже выслушать сложно, когда внутри тебя ухватистая зависть, вцепившись и урча, грызет и грызет.
Если бы на ее месте была я…. Эх, если бы.
***
Это все из-за алгебры, из-за ненавистной мне алгебры, которую я, привыкшая к легким пятеркам, в последний школьный год неожиданно перестала понимать. Помню, как я растерянно смотрела то на доску, испещренную белыми знаками, то на тетрадный лист, на котором не было написано ничего, кроме моей фамилии, класса и условий задачи, и к горлу подкатывала тошнота – цифры ошалело прыгали у меня перед глазами безо всякого намека на ответ. Тогда я впервые в жизни (за исключением двойки в третьем классе за плохой почерк) получила за контрольную тройку с минусом. На следующих уроках наваждение не исчезло, и после второго позорного трояка я, не желая уродовать аттестат, по маминой указке попросила у отца денег на репетитора. Денег он не дал, но взамен предложил мне Генку.
Тот был весь из себя студент и открыто наслаждался своей новой жизнью на факультете информационных технологий, смакуя подробности о профессорах, семинарах, научных проектах и ужасах первой сессии. Шутки ли – факультет информационных технологий. Генка щелкал задачки как семечки, в прошлом году выиграл областную олимпиаду по алгебре среди одиннадцатиклассников. Отец гордился им так, словно это был его сын! Дома Генка с завидным усердием сидел или над тетрадями, или за компьютером, или же нависал над его отдельными частями с видом, отсутствующим для окружающих.
Учитель из него вышел на редкость вспыльчивый, два раза он довел меня до слез и однажды – до нервной икоты, прежде чем я привыкла к его обиженным вскрикам «Да что тут можно не понять!» и «Ты головой вообще думаешь или нет?» Время от времени он как раненый вскакивал с места и хаотично бегал по комнате, громко молотя по полу пятками. Но к четвертому занятию мы притерпелись друг к другу. Я приходила после школы, мы вместе обедали и, налив чаю, уходили с кружками в Генкину комнату. Генка решал за меня домашку, я следила за его рукой и делала вид, что все понимаю. Иногда и правда начинала понимать.
- Это ясно? – спрашивал Генка.
Я кивала. Мы расставались вполне довольными друг другом.
С тех пор прошло почти десять лет, я сроду не скажу, как выглядит интеграл, не говоря уже о том, чтобы решить задачу по алгебре, но я помню изумительно живо Генкину домашнюю клетчатую рубашку, его пальцы с неровно обрезанными ногтями и – на среднем – мозолью от ручки, рысью спешащие по листу бумаги, и голос «Это сюда, вот это умножаем на это… тебе понятно?»
Стояла наизимняя зима, крещенские морозы затянулись до середины февраля, и до того не хотелось покидать квартирное тепло, что я старалась переписывать домашку как можно медленнее, снова грела чайник, подливала кипяток в свою чашку. Иногда я наглела и просила Генку помочь мне еще и с физикой. Он благосклонно соглашался, лихо строчил решения задачек на два урока вперед, и снова меня придушивало тихим счастьем, когда мы «слегка соприкасались рукавами». Тем самым незаметным счастьем, которое не просто запоминается, а тихой сапой въедается под кожу.
Каждый раз мне казалось, что нам не хватает совсем немного времени – минуты, секунды, чтобы все произошло: еще чуть-чуть – и он пригласит меня в кино. Или в театр. Или на концерт своих друзей, о которых он в прошлый раз рассказывал. А если не сегодня, то завтра или послезавтра обязательно пригласит.
- Ну, я пойду? – скрепя сердце спрашивала я, когда заканчивались и чай, и домашние задания. Генка кивал, уже не отрывая глаз от своих тетрадей. Я переодевалась в прихожей, натягивала ненавистные шерстяные гетры, от которых все чесалось, толстый свитер, делавший меня на два размера больше, кроличью шубу, захлопывала дверь – Генка меня не провожал – и такой неуклюжей тушей выходила в стеклянный воздух.
А там меня подхватывало воодушевление, и домой я почти бежала, едва ли не летела, почти не замечая мороза, людей, машин, переполненная ожиданием завтрашнего дня. Я снова увижу его. У нас еще много времени впереди.
Я остро чувствовала, что львиная доля счастья прячется там, где ожидание и предвкушение, между «а вдруг!» и «вот-вот…»
***
Однажды меня, идущую из школы короткой дорогой через гаражи, подкараулил придурок Стасик из параллельного и, приперев к стенке, привычным повседневным движением запустил руки мне под шубу и свитер, нащупывая грудь. Он ловил девчонок за гаражами второй год подряд, и кое-кому из них это даже нравилось. Парни несколько раз его били, а он никак не мог угомониться. Правда, когда в сентябре Стасик по незнанию как следует облапал новую молоденькую учительницу и едва не вылетел из школы, он ненадолго притих, но к зиме снова вышел на охоту.
Меня он поймал впервые и долго пытался прорваться к телу через несколько слоев зимней одежды и мое отвращение. Я было рванулась, но он лишь плотнее прижал меня к гаражу. У Стасика были мокрые руки и текло из носа. Его руки все елозили и елозили под моей одеждой, как щупальца инопланетного существа. Вокруг сильно пахло какой-то сладкой вонью, и я старалась не дышать.
Наконец, он выпустил меня, проводил пренебрежительным «Да у тебя все равно там ничего нет!», и я, дрожа от холода, стыда и запоздалого страха, через сугробы побежала к остановке.
Добравшись до Генкиного дома, я перед карманным зеркальцем долго примеряла в подъезде спокойное лицо, но Генка с порога спросил, что случилось. Правда была невозможной, и я ответила уклончиво:
- Ничего…. Так, лезет один.
Мама обычно отвечала: «Не обращай внимания», или «Дураков много», или самое противное «Он это делает, потому что ты ему нравишься». А Генка неожиданно сказал:
- Хочешь, я с ним поговорю? – и положил руку мне на плечо.
Я немедленно увернулась, будто через руки Стасика я могла подхватить и передать теперь Генке какую-нибудь страшную заразу.
- Не надо, нет, что ты! Я сама разберусь!
- Ну, смотри. Пойдем обедать. У нас сегодня борщ.
После обеда мы не сразу принялись за алгебру, а, угнездившись на угловом кухонном диване, ели пресловутый борщ, пили чай с крекерами и смотрели по телевизору какие-то соревнования по биатлону. Генка сидел так близко, что я слышала его дыхание, видела, как бьется голубая жилка у его виска. Мне было так тепло внутри, что я любила каждого биатлониста с экрана, каждого актера в рекламе, и даже алгебру любила, и эта кухня была для меня единственным местом, где я хотела бы находиться.
В тот самый день и я и встретила Надю. Я бы и не заметила ее - она окликнула меня, когда я бежала от Генки к остановке, прикрывая рот и нос влажной от дыхания рукавицей.
Я поразилась: Надя вышагивала без шапки, в капроновых колготках и, казалось бы, совсем не мерзла.
- Тебе не холодно? – я с ужасом посмотрела на ее сине-сиреневые коленки.
Надя передернула плечиком и поправила капюшон:
- Нормально. Ненавижу шапки!
- Ты откуда? – спросила я так, будто мы виделись только вчера, а не полгода назад.
- С шейпинга. А пойдем ко мне в гости! – тут же придумала Надя и цепко взяла меня под локоть. – Пойдем, я здесь рядом живу! Я сегодня одна! У меня есть кое-что вкусное!
Обещанным вкусным оказался сливочный ликер. Совсем немного на дне чашек и еще по чуть-чуть, никто не заметит. Когда-то Надя приносила к нам в палатку добытую сгущенку. Мы пробивали гвоздем в банке маленькую дырку: пьется с трудом, но вкусно невероятно, куда слаще, чем есть сгущенку ложкой, главное – не увлекаться, тогда никто не заметит пропажу.
Надя явно из вежливости спросила, как мои дела, и заговорила о Генке до того равнодушно и спокойно, что немедленно сдала себя с потрохами, так же как темные корни ее волос, в погоне за красотой вытравленные до белизны, не скрывали тайны родного каштанового колера. Она недалеко ушла от той девчонки, которая когда-то гналась на велосипеде за машиной, увозящей Генку в город, и плакала навзрыд, оттого что он с переднего сиденья даже не оглянулся ни разу.
Я опрометчиво упомянула про наши с Генкой встречи над интегралами, и Надя, заговорщически мне улыбнувшись, немедленно попросила:
- Ой, а можно, я тоже приду? Я совсем не понимаю алгебру, а мне ее сдавать!
Через фальшивое ликерное тепло я почувствовала, как сердце цепенеет и сжимается от холода до размеров компотной сливы. Генка был мой. Я не хотела делиться нашим общим временем с Надей. Я знала, что она все испортит.
Конечно, я взяла ее с собой. Конечно, она все испортила.
***
Раздеваясь перед сном, я случайно выглянула из окна мансарды. Свет ночного фонаря почти не прикасался к беседке, но, приглядевшись, все же можно было увидеть замершие силуэты, издали похожие на статуи в парке. У меня щенячьей тоской защемило сердце. Они обнимались.
***
Я проснулась спозаранку от возмущенных криков Надиной бабушки и не сразу вспомнила, где я нахожусь и что вчера произошло на нашей даче.
- Переспит и бросит! – доносился крик. - Говорю тебе, переспит и бросит! Ему-то что, вставил, вынул и пошел! Только ты его и видела! Книжек начиталась! Лучше поговори со своей матерью, она тебе всю правду расскажет, какие мужики на самом деле!
Надя стремглав влетела по лестнице в мансарду. Ее бабушка бог знает как проникла на наш участок и теперь стремительно, насколько могла, приближалась к дому, вдохновенно, без остановок, завывая во всю Ивановскую:
- И не жалуйся потом, не реви, не говори, что бабушка тебя не предупреждала! Ты на себя-то посмотри, кому ты вообще нужна, худая, как рельса, ни сиськи, ни письки, а туда же!
- То ли еще будет! – сказала привычная Надя. – А Генка где?
Я не знала. Дома его не оказалось – видимо, ушел огородами, предчувствуя неладное.
- Дверь! – спохватилась я и бросилась вниз, едва успев невежливо задвинуть засов перед лицом полиции нравов. Наверное, это выглядело очень смешно, потому что Надя хлопнулась на стул и неудержимо, заразительно расхохоталась. Мы смеялись, смеялись и никак не могли успокоиться, хотя нужно было, наоборот, затаиться и ждать, когда бабушка уйдет со сцены. Та, однако, совсем не собиралась домой и засела в беседке, откуда громогласно, как на митинге, выкрикивала что-то вроде:
- Надежда, выходи! Выходи, зараза такая! Глаза бы мои тебя не видели!
Генка до вечера так и не появился, даровав нам с Надей возможность вдвоем убрать улики вчерашнего праздника – батарею пустых бутылок, осколки разбитой кружки, смятое постельное белье на родительской кровати, пропахшее табачным дымом, и прочие следы присутствия тех, кто вчера казался мне вполне приличной публикой.
Совместными усилиями мы вернули нижней комнате и кухне почти невинный, нетронутый облик: вымыли посуду и полы холодной водой, от которой немели руки, перестелили кровати, затолкав грязные простыни вглубь шкафа, я унесла бутылки в дальний мусорный бак. Генки все не было, и не знаю, кто из нас двоих злился на него сильнее. Я не нашла ключи от дома, не могла уехать в город и даже приготовила ужин, лишь бы убить время.
Так и не дождавшись Генку, Надя ушла сдаваться бабушке, получила тряпкой по шее, очередную порцию нотаций и запрет подходить к Генке ближе, чем на двадцать метров. Забившись в угол дивана, Надя делала вид, что решает задачи к экзамену, а на самом деле строчила в толстой тетрадке очередную главу своего романа и рисовала к нему иллюстрации – длинноволосых девушек с пухлыми губами и печальным взором. Ждала удобного момента, чтобы выбраться через окно и сбежать на ночное свидание с Генкой.
Кстати, один из своих романов она отдала мне на хранение, чтобы сберечь от унизительного досмотра бабушки, втихаря обследующей ящики Надиного стола. Роман назывался «Пусть к счастью», и Надя разрешила мне его прочесть: действующими лицами в нем были блондинка Сара, в которой без труда угадывалась сама Надежда, и высокий прекрасный брюнет Том, подозрительно похожий на Геннадия.
Вскоре мы перестали общаться, я забыла про тетрадь и нашла ее в старых бумагах только через семь лет, при переезде на новую квартиру. Присела на минутку в кресло и, не отрываясь, прочла от начала и до конца. Я снова ощутила себя шестнадцатилетней. Всколыхнулись забытые, космически далекие ощущения постоянной влюбленности, несознаваемой легкости, беззаботности, предвкушения скорого начала настоящей жизни, щедрой на удачи и полной любви. Короче говоря, то самое чувство, которое я когда-то принимала за серьезные душевные страдания.
А тогда, в наши шестнадцать, я завидовала, злилась, мучилась от такой себя и решила больше никогда не общаться с Надей.
Это было несложно, Надя мне не звонила – в городе ее засадили под строгий домашний арест, мама с бабушкой поочередно отводили ее на экзамены в институт и ждали у выхода. С Генкой я не говорила, домой к отцу не приходила, отгородившись собственными экзаменами, на которые я бросалась, как на бастион. Я легко поступила, как и хотела, на юридический, в подарок от отца на неделю улетела к подруге в Питер и очень старалась не тратить свое время на страдания по Генке.
Я все реже думала о нем, даже перед сном - не всегда, даже когда очень сильно хотелось себя пожалеть – изо всех сил не вспоминала.
***
Генка недолго встречался с Надей, в сентябре она ушла от него, влюбившись в своего преподавателя. А на следующий год Генка перевелся учиться в Томск. Хотя все, кроме отца, относились к его планам скептически, сразу после защиты диплома Генка сменил Томск на Москву.
Я помню, как безбожно опоздала тогда в аэропорт – не услышала будильник и подскочила на кровати за десять минут до окончания регистрации на рейс. Наспех одевшись и добежав до остановки, я плюнула на все меры безопасности и села в машину к первому попавшемуся частнику. Для пробок было слишком рано, мы ехали быстро, удачно проскакивали светофоры, и тем страшнее было смотреть на часы, которые оскорбительно проворно отсчитывали секунды. Если бы все в этом мире действовало строго по расписанию, то самолет уже выруливал бы на взлетную полосу. Но с каждым кварталом, оставшимся позади, с каждым перекрестком крепла надежда, почти превращаясь в уверенность, что самолет, так или иначе, задержат.
Стойка регистрации была закрыта – я словно налетела с размаху на невидимое толстое стекло. Перехватило дыхание и уши заложило, как если бы это я сейчас сидела в набирающем высоту самолете. Я как-то сразу поняла, что сейчас Генка находится между небом и землей. Было поздно прорываться в зал-накопитель, просить, умолять, покупать билет на тот же рейс, прыгать через турникет.
Моя душа метнулась по серым коридорам аэропорта, проскользнула через паспортный контроль, зону досмотра и рванулась в небо, туда, где начинался самолетный след, на глазах тающий в бледном утреннем воздухе. А я, осторожно перемещаясь среди пассажиров, встречающих, таксистов, людей в форме и огромном количестве сумок на колесах, снующих под ногами, ушла к маленькому бару и купила гадостный растворимый кофеек в пластиковой кружке. Каждый удар сердца говорил мне: вот и все. Уехал.
И еще раз, и еще раз, и еще я прокручивала в памяти одни и те же кадры нашей последней поездки на дачу – семейный обед, поездка на пляж на одном велосипеде (я на раме, Генка дышит меня в затылок), ночной костер и мы вдвоем. Сочное пощелкивание горячих сосисок на языке. Легкий разговор ни о чем. Ветер дует в мою сторону, и дым костра щиплет глаза. Я придвигаюсь ближе к Генке, он внезапно кладет руку мне на плечо и тепло целует в висок:
- Алька, ты придешь меня провожать?
- Приду, - почти шепчу я.
- Я тебе напишу, обязательно напишу! Как жаль, что я уезжаю уже послезавтра!
- Напиши, - выдыхаю я, вжимаясь в его плечо так тесно, словно можно замедлить время.
И как мы, одновременно оголодав посреди ночи, ринулись во двор объедать ягодные кусты, а под утро, проснувшись, я поняла, что лежу щекой на Генкиной ладони, пропахшей терпким черносмородинным духом.
Вы спросите – почему я не хочу рассказать подробнее.
И я отвечу – потому что это самое-самое мое.
Двадцать пять
В пятнадцать лет мы отчаянно мечтали о большой любви, о страсти, о физической невозможности жить без другого, и жаждали, ждали ее так, словно это волшебный ключ к настоящей жизни, ее смысл, путеводная звезда, единственное спасение от болотистой повседневности – вот чуть-чуть оступишься, и ты уже толстая тетка в халате, сидящая перед телевизором с мужем в трениках, но это, конечно, не про нас.
Лет десять спустя я обнаружу, что незаметно превратилась в типичный образец офисного планктона и почетного члена общества потребления. Моя жизнь будет обычной, понятной и спокойной: работа пять дней в неделю, йога по вторникам и четвергам, в пятницу с друзьями в паб, легкий шопинг в выходные, отпуск на море – две недели в году, ипотека – кажется, навечно.
Я буду жить с человеком, который развешивает одежду на стульях, таскает еду с моей тарелки, везде оставляет кружки с недопитым чаем и забывает закрывать занавеску в душе, разводя на полу болото, и это он же будет считать меня мелким бытовым фашистом всего лишь за то, что каждую ночь я стаскиваю с него одеяло, а мой будильник утром орет четыре раза через каждые пять минут. Самой не верится, но я буду чувствовать себя счастливой в самые незначительные моменты – вместе выбирать сыр в магазине, смотреть детектив перед сном, есть одно мороженое на двоих, положить руку на мужское колено в машине, в сердцах кинуть подушкой и получить сдачи. Я пойму, что не хочу и боюсь итальянских страстей, а главное для меня таится там, где нежность, нужность и стремление заботиться о другом человеке. И, кстати, я буду носить его фамилию.
Но каждый год в мой день рождения будет раздаваться международный телефонный звонок. Иногда – сразу после полуночи, иногда – рано утром. Я буду уходить на кухню и там, закрывшись, сидя на полу, накрепко прижимать телефон к уху и через помехи ловить летящие из Чикаго поздравления, угадывать пожелания здоровья, денег и любви и обещание, честно-честно, приехать летом в отпуск в родные пенаты. Я буду отвечать обычное - все у меня замечательно, спасибо, что позвонил, да, надо встретиться, привет жене, а услышав в трубке неизбежный прощальный гудок, я не сразу отсоединюсь, будто, если прислушаться, можно в радиоволнах различить еще хотя бы слово, летящее оттуда ко мне.
Следующие несколько дней мне будет сложно отогнать от себя ощущение, что в какой-то момент в прошлом в моей жизни все пошло не так и теперь я живу словно в неправильно решенной задаче - как те полтора землекопа из детской книжки. Я буду чувствовать себя очень глупо. А потом все войдет в свою колею. Надолго. До очередного звонка.
Иногда мне кажется, что я похожа на дерево, на стволе которого однажды вырезали ножом «А♥Г».
Назад |