А однажды произошло вот что. В 94-м впервые в жизни оказался безработным на какое-то время. Жена с детьми уехала на две недели. Остался один, но работу не искал. Как бывает иногда в подобных случаях, меня «растащило», всё забыл и ушел с головой в свои писания, почти без остановки чиркал и стучал на своей «Эврике». Это было какое-то наваждение. Прерывался только, чтобы что-то наскоро бросить в желудок и падал на кровать прямо в одежде, когда уже окончательно смыкались глаза. И тут звонок в дверь. Даже открывать не хотел сначала. Но за дверью были настойчивы. Открываю – Ширяев. Как всегда, с пузатым «ветхозаветным» портфелем наперевес и охапкой лимонной мяты в подарок со своего участка. Володя глянул на мои воспаленные глаза и пятидневную щетину. И всё сразу понял: «Давай, показывай!» За эти несколько дней я написал поэму «Испанское лето»… Интересно, что в Испании побывал… год спустя после написания этой вещи. Очень уж захотелось посмотреть места, куда нечаянно поместил своих героев… Прочитал ему. И вдруг он вскакивает, бросается ко мне, заключает в объятия: «Поздравляю, ты написал шедевр! Это рок-опера!»… Вижу улыбку читателя. Да уж, шедевр или нет – это может и «вскрытие» не показать. Разве что – «эксгумация», лет через пятьдесят.
Но любопытны кой-какие вполне современные последствия его слов. В 2003-м (увы, Ширяева уже не было в живых) эта поэма, уже в книжке, попала на глаза Марине Царегородцевой, о которой уже упоминал – талантливейшей кемеровчанке – композитору, певице и актрисе в одном лице. Она была сильно впечатлена: «Это же почти готовый мюзикл!» И мы принялись за дело. За месяц она написала музыку. Я дописал какие-то куски. Марина зажгла артистов нашего Музтеатра и ансамбля «Сибирский калейдоскоп». Нашли какой-то минимум спонсорских средств. Следующий месяц ушел на репетиции. И уж не знаю, как это удалось, но премьера на сцене нашего Музтеатра состоялась при аншлаге. Марина сама и главную роль исполнила. Увы, эта концертная постановка осталась пока единственной. Чтобы поставить мюзикл в полном объеме и взять его в репертуар театра, нужны были со-о-всем другие средства. А кто их даст ради произведения двух кемеровчан, «широко известных в узких кругах»? Вот на имярека из Санкт-Петербурга с мощной поддержкой спонсоров – другое дело. Но публику – ба-а-льшую – теперь нашёл: видео-ролики нашего мюзикла поставил в интернете. Кто-то и отзывается. Пустячок, а греет. Но, судите сами, насчет рок-оперы Ширяев оказался провидцем…
Не могу не сказать подробнее о своем сотворчестве с Мариной Царегородцевой. Конечно, композиторы Владимир Пипекин и Марина Аристова, барды Люда Катерисова и Наташа Добрынина положили на музыку немало моих стихов, и эти песни, романсы мне не разонравились. Да еще, благодаря Володе Пипекину, известному в России музыканту, несколько наших песен исполняли видные москвичи, в их числе, незабвенная Валентина Толкунова. Но Марина совершила нечто необыкновенное: однажды – своей музыкой – сумела вдохнуть какую-то бешеную энергетику в каждую живую клеточку моего давнего верлибра, написанного в Париже еще в 80-м. Она нашла его в моей книжке через двадцать лет. Вообще, вы видели, чтобы у нас кто-то положил на музыку свободный – да еще импрессионистский – стих? Я – не слышал, а она смогла, попросив только дописать ритмический припев. Но музыка была такова, что окончательный вариант, убежден, получился, сильнее моего же исходного оригинала. А когда она сама спела, и когда записывали эту балладу – «Прощание с Парижем» – в Кемеровской филармонии, у меня волосы шевелились. Вот уже десять лет почти прошло, а эта вещь меня не отпускает. Кто-то сейчас опять улыбнется, пусть. Но за эти годы не проходило дня, чтобы я ее не проиграл дома, на работе, в машине ли. А если мне теперь звонят на мобильник, то вы можете догадаться – что звучит вместо звонка…И странное воздействие она оказывает на людей: кто-то вдруг начинает рыдать или сопереживать, а кто-то остается равнодушным. Но всё-таки больше – первых. Мне кажется, она живет своей жизнью и сама выбирает: воздействовать на кого-то или нет. Не знаю, может быть, Марина опередила здесь время. Но, не сомневаюсь, эту балладу еще ждет своя необычайная судьба…
Теперь о том, что рассорило Ширяева с верхушкой нашего СП. Его, как и меня, после сорока начало тянуть к суровой прозе, к эссеистике. Он написал дневниковые записки, нечто вроде когдатошнего «Алмазного моего венца» Валентина Катаева – о собратьях по перу. Только Катаев-то никого не назвал: всем своим героям-писателям кликухи придумал. Их, при желании, конечно, нетрудно было расшифровать. Но всё же известные нелицеприятности были ловко сглажены. А Володя решил всех задеть поименно, где-то хлёстко. Всем досталось. И меня не забыл: «Слава всегда хотел, чтобы на нем и костюмчик сидел, и книжка хорошо смотрелась». Так он хотел показать мою, может быть, излишнюю привередливость в подборе иллюстратора для второй книги. Таким поиском для меня занимался Володя и даже слегка пострадал при этом: так вышло, что в случайную драку он попал между художниками. Кстати, по его просьбам мои книжки оформляли – он близко познакомил меня с ними – самобытный наш талант Таня Григорьева и, ныне москвич, хорошо покупаемый живописец Юра Юрасов, и кемеровский художник Женя Юманова… Тщетно призывал я обидившихс тоже улыбнуться над автором и над самими собой. Прошло время, но об этом всё вспоминали. Как в известном польском анекдоте: «Что между вами произошло десять лет назад, панове? – Да не помню что, только этого ему никогда не прощу».
На слуху была история старушки из п.Борового – Александре Чистяковой, предложившей в областной альманах сурово-яркие, порой трагические, воспоминания, дневниковые записи. Лишнее подтверждение тому, что любой, даже безграмотный человек, может написать одну книжку: повесть о своей жизни, и она будет интересной, потому что вовсе безынтересных людей и судеб не бывает… Ширяев взялся редактировать ее каракули в рукописных тетрадках, привел в читабельный вид, литературно обработал. В редакции тоже хорошо поработали, и повесть была опубликована в «Огнях Кузбасса». Ее перепечатал известный поэт и редактор Роман Солнцев в красноярском журнале. Эту вещь – «Не много ли для одной?» – заметили и выдвинули в номинанты на Букеровскую премию. История-то известная. Но мало кто знает, что Володя в итоге здорово пострадал из-за этого. Автор из-за немощи выехать в Москву не смогла. Поехал Ширяев. Зная его, представляю, как он переволновался на церемонии присуждения премии. Чуть не дотянули до вершины. Вышел второй приз. Володя после этих волнений «принял», и… у него случился нервный срыв. Короче, слег надолго в больницу. Никаким он шизиком никогда не был, как кое-кто после этого стал утверждать. Просто – слишком впечатлительный человек и болеющий за других гораздо больше, чем за себя…
С юных лет, задолго до того, как начал писать, я – безотчетно и страстно – собирал самые разные словари и энциклопедии. Особенно ценил старинные словари, какие жадно отлавливал у букинистов двух наших столиц, Прибалтики, Украины. Порой около магазинов улов был побогаче, чем внутри… Помню, как припёр однажды домой «Лексикон» 1838 года, прижимая его к груди, как Васисуалий Лоханкин свою «Мужчину и женщину» после пожара… Володя мог позвонить мне среди ночи и попросить найти нужное слово или информацию. Мне и в голову не приходило сердиться. Один раз у меня гостил-ночевал иногородний родственник. Володя позвонил часов в двенадцать, и до полвторого ночи мы разговаривали. Старался не шуметь. Но утром родственник всё же меня поддел: «В толк не возьму, о чем могут разговаривать два мужика по телефону, ночью, втихушку, да чуть не два часа. Вы с ним случайно не того...?» Я рассмеялся: Во-первых, у меня несокрушимо-правильная ориентация. А во-вторых, между прочим, Станиславский с Немировичем-Данченко однажды проговорили аж 17 часов кряду. Если людям есть о чем поговорить…
Вспоминаю и свой давний вечер – на 55 лет – в областной библиотеке. Тогда еще был в силе и вроде как – «хорошим». Писателей много пришло. В конце, как положено виновнику торжества, получил немало добрых слов – и дежурных, и искренних: И стихи-то он не вовсе дурные пишет, и в детдом ездит, и СП помогает – кому-то книжку субсидировал, кому-то бесплатную путевку на лечение вырешил… Честно сказать, не было тут никаких жертв с моей стороны. Просто был на самом юру в производстве, использовал свои рычаги: помогал, кому мог, и себя не забывал… Но вышел Ширяев и, как всегда, путано, чуть заикаясь, сказал всего-то несколько слов о том, что… рифмую иногда небезупречно, даже сомнительно. Например: «нынче – каприччо». И закончил: «Но сей рифмой автор напоминает нам, что мы здесь не только Азия, но и Европа». Не знаю почему, но мне эта весьма неоднозначная оценка показалась ценнее многих хороших слов.
О запутанных, обросших слухами, обстоятельствах кончины Володи. Сидел он в гостях у одного небезызвестного в России – и даже в мире – человека редкой профессии, и в том же лице, кузбасского писателя... Всех деталей знать не могу, и никто их не узнает. Дальше – наполовину моё предположение: Наверное, хозяин живо рассказывал, как он был в стране восходящего солнца, – опять «япона-мать»! – встречался с самураями, и чуть ли не сам видел, как они делают себе харакири. И, думаю, он обронил нечто в том духе, что нам-то, русским, такое сделать не под силу. Уже говорил о гипервпечатлительности Ширяева, да еще «под парами». Представляю, сколько они выпили! И гость, что называется, рванул на себе рубаху и доказал, что и русакам не слабо: прошелся ножиком по своему животу… Кстати, нечто подобное описывает продвинутый – или сдвинутый? – талант Пелевин в одной из своих книг…Однако, правды ради, скажу: точно известно, что умер Володя не от ножевой раны, а от обширного инфаркта, случившегося с ним уже в больнице…
Вот такой случился рассказ о перекрестье судеб. Очень не хочется, и всё же надо его завершать.
* * *
Осталось выдохнуть то, без ощущения чего не взялся бы за эти записки: Не ведаю, может быть, Всевышний и не дал мне большого дарования, мощного потока, какой иногда происходит у поэтов. Но разве я не вправе сегодня примерить к себе и повторить изречение Делакруа: «Когда у меня не осталось ни сил, ни зубов, я всё-таки научился живописи!» Мне кажется, уже могу теперь сказать: горжусь тем, что мои стихи вошли в Антологию лирики поэтов России трех веков, рядом со стихами корифеев прошлого, настоящего и наших кузбассовцев – ушедших Василия Федорова, Игоря Киселева, Михаила Небогатова, Валентина Махалова, Владимира Ширяева и, слава Господу, здравствующих – Александра Ибрагимова, Сергея Донбая, Александра Каткова, Бориса Бурмистрова, Владимира Иванова…
Надеюсь, здесь будут уместными и несколько стихотворений, посвященных, собратьям-сосестрам по перу и искусству. Все они написаны не по каким-то случаям, а потому что не могли не родиться. Низко кланяюсь адресатам за то, что эти стихи случились.
сентябрь 2010 г.
Владимиру Ширяеву
Ты зайдешь по-простецки – незванно,
Тыкву, мяту с собой прихватив.
И польется невнятный и странный
Твоей путанной речи мотив.
Не пройти, не «принявши на грудь»,
Частоколы твоих междометий.
Но из нас чем-то каждый отмечен,
И собратьями понят не вдруг.
Знаю, спорить с тобой бесполезно:
С Кафкой ты – на короткой ноге.
Но Шукшинского чудика – Срезал! -
Наяву узнаю в мужике.
Вот и темень в окошко струится.
Лишь сверкает твоя борода.
Мнится, видел такие же лица
Я на фресках, за ликом Христа...
1998г.
Валентину Махалову
За ночью ночь по коже мороз:
Хореи, ямбы, сонет…
Я в толстый журнал листы принёс.
И вдруг – нежданный ответ:
«Сыграем в шахматы? Не мастак? –
Проверим форму твою».
Играл ты крепко: не помню как,
Я «патом» нашел ничью.
«Конец – разминке. Добыче – срок:
В породе металл искать»…
Ты взял всего-то шестнадцать строк:
«Вот эти пойдут в печать!»
Но следом бросил: «Пускай, дано –
Слова собирать в стихи.
Но, может быть, тебе суждено –
В стремнину иной реки?»…
Задачку, право, ты зацепил!
Ведь я – через столько лет! –
Не знаю, чашу сию испив:
Стоило пить или нет?
Я в жизни сейчас забрался в «пат»,
Спасаясь от смертных бед.
И лезет в башку дурное, брат:
Стоило жить или нет?
1994г.
Валерию Козлову
«Я никому уже не верю!» -
Ты рубанул строку сплеча.
Жизнь допекла тебя, наверно.
Сказал ты это сгоряча.
Я тоже верю всем не слишком.
Себе, вестимо, – через раз.
Но верю в Бога и, братишка, -
В добро твоих варяжских глаз.
Мы бьем порою словом в ухо!
И ты златой не носишь нимб.
Но, мнится, не обидишь мухи
Пудовым кулаком своим…
Глоток любви, стакан печали –
Вот наша мера бытия.
Но вера как всему начало
Спасёт тебя, спасёт меня.
Тебя еще не раз обнимут
И жизнь, и женщина, мой друг.
Одни… ушедшие не имут –
Ни чёрных дней, ни в сердце мук.
2003 г.
Наталье Добрыниной
В твоей улыбке прячется Пьеро,
А в голосе – осадок боли давней.
И, кажется, в тебе самой – ядро:
Клубок из силы, слабости и тайны.
И мнится, что порою ищешь ты
Не звуков оживающие строчки,
А где-то высоко в горах – цветы
И эхо за пределом многоточий…
В прожилках узкой легонькой руки
Как будто заблудился ломкий лучик.
В тебе таятся гроздья, глубоки,
Пока еще не найденных созвучий.
В твоей улыбке прячется Пьеро,
А в голосе – кристаллик боли стылый.
Звучит струны и грусти серебро,
Как праздники печального посыла…
1998 г.
Памяти Аллы Зибольд
На тихой площади когда-то
Без мам играла детвора.
Порой – гитарами ребята
Бренчали в сквере до утра.
А в доме рядом, голосиста,
Ну, прямо чистый соловей,
Жила – на пенсии – актриса.
И тем обязаны мы ей,
Что каждый теплый вечер лета,
Как зажигала свет луна,
Шло представленье оперетты…
Бесплатно – из ее окна.
Она самозабвенно пела,
Что влюблена, что хороша.
И к звездам, кажется, летела
В минуты те её душа.
В полон не всех, конечно, брал он -
Её пронзительный вокал:
Одни кричали «бис!» и «браво!»,
А кто-то – пальцем у виска…
Другие ныне чтут харизмы,
И ритмы новые в ходу.
Смешно – увидеть в том беду,
Впадать нелепо – в укоризны.
Хочу кому-то приподнесть,
Охапку песен – сочных старых,
Букет вечнозеленых арий,
Что в воздухе витают здесь.
И вызревает – пусть наивно -
Такой сюжет во мне сейчас,
Что голос той певицы, дивный,
Не раз и чьи-то души спас -
От лиха, Бог не приведи…
Ведь музыка – святая сила:
Немыслимо – услышать Сильву,
И…на злодейство вслед пойти.
Не запоёт актриса больше –
В небытие ушла давно.
Но отчего-то – нет-да брошу
Свой взгляд в знакомое окно.
2010 г.
Леониду Гержидовичу
Домик твой на опушке прибился.
Этим пихтам ты знаешь года.
Сам – в сединах, но не износился:
По глазам-то видать – хоть куда!
Всё именье – твоя половина,
И собака по прозвищу Барс.
Ни тебе мебелей, ни каминов…
Синь да тишь обнимают всех нас.
Чаю с таволгой, возле найдённой,
Пью. Губами ловлю каждый лист,
И твой стих – смоляной и ядрёный,
Точно спелый орех, запашист.
На Руси лепоту я повидывал,
И заморской не чужд красоте.
Но впервые теперь позавидовал –
Благоокой твоей простоте.
Домик твой неказистый затерян,
Рядом – речка, кедрач и зверьё.
Как твой путь богознаменный верен!
Как несметно богатство твоё!
2003 г.
Но любопытны кой-какие вполне современные последствия его слов. В 2003-м (увы, Ширяева уже не было в живых) эта поэма, уже в книжке, попала на глаза Марине Царегородцевой, о которой уже упоминал – талантливейшей кемеровчанке – композитору, певице и актрисе в одном лице. Она была сильно впечатлена: «Это же почти готовый мюзикл!» И мы принялись за дело. За месяц она написала музыку. Я дописал какие-то куски. Марина зажгла артистов нашего Музтеатра и ансамбля «Сибирский калейдоскоп». Нашли какой-то минимум спонсорских средств. Следующий месяц ушел на репетиции. И уж не знаю, как это удалось, но премьера на сцене нашего Музтеатра состоялась при аншлаге. Марина сама и главную роль исполнила. Увы, эта концертная постановка осталась пока единственной. Чтобы поставить мюзикл в полном объеме и взять его в репертуар театра, нужны были со-о-всем другие средства. А кто их даст ради произведения двух кемеровчан, «широко известных в узких кругах»? Вот на имярека из Санкт-Петербурга с мощной поддержкой спонсоров – другое дело. Но публику – ба-а-льшую – теперь нашёл: видео-ролики нашего мюзикла поставил в интернете. Кто-то и отзывается. Пустячок, а греет. Но, судите сами, насчет рок-оперы Ширяев оказался провидцем…
Не могу не сказать подробнее о своем сотворчестве с Мариной Царегородцевой. Конечно, композиторы Владимир Пипекин и Марина Аристова, барды Люда Катерисова и Наташа Добрынина положили на музыку немало моих стихов, и эти песни, романсы мне не разонравились. Да еще, благодаря Володе Пипекину, известному в России музыканту, несколько наших песен исполняли видные москвичи, в их числе, незабвенная Валентина Толкунова. Но Марина совершила нечто необыкновенное: однажды – своей музыкой – сумела вдохнуть какую-то бешеную энергетику в каждую живую клеточку моего давнего верлибра, написанного в Париже еще в 80-м. Она нашла его в моей книжке через двадцать лет. Вообще, вы видели, чтобы у нас кто-то положил на музыку свободный – да еще импрессионистский – стих? Я – не слышал, а она смогла, попросив только дописать ритмический припев. Но музыка была такова, что окончательный вариант, убежден, получился, сильнее моего же исходного оригинала. А когда она сама спела, и когда записывали эту балладу – «Прощание с Парижем» – в Кемеровской филармонии, у меня волосы шевелились. Вот уже десять лет почти прошло, а эта вещь меня не отпускает. Кто-то сейчас опять улыбнется, пусть. Но за эти годы не проходило дня, чтобы я ее не проиграл дома, на работе, в машине ли. А если мне теперь звонят на мобильник, то вы можете догадаться – что звучит вместо звонка…И странное воздействие она оказывает на людей: кто-то вдруг начинает рыдать или сопереживать, а кто-то остается равнодушным. Но всё-таки больше – первых. Мне кажется, она живет своей жизнью и сама выбирает: воздействовать на кого-то или нет. Не знаю, может быть, Марина опередила здесь время. Но, не сомневаюсь, эту балладу еще ждет своя необычайная судьба…
Теперь о том, что рассорило Ширяева с верхушкой нашего СП. Его, как и меня, после сорока начало тянуть к суровой прозе, к эссеистике. Он написал дневниковые записки, нечто вроде когдатошнего «Алмазного моего венца» Валентина Катаева – о собратьях по перу. Только Катаев-то никого не назвал: всем своим героям-писателям кликухи придумал. Их, при желании, конечно, нетрудно было расшифровать. Но всё же известные нелицеприятности были ловко сглажены. А Володя решил всех задеть поименно, где-то хлёстко. Всем досталось. И меня не забыл: «Слава всегда хотел, чтобы на нем и костюмчик сидел, и книжка хорошо смотрелась». Так он хотел показать мою, может быть, излишнюю привередливость в подборе иллюстратора для второй книги. Таким поиском для меня занимался Володя и даже слегка пострадал при этом: так вышло, что в случайную драку он попал между художниками. Кстати, по его просьбам мои книжки оформляли – он близко познакомил меня с ними – самобытный наш талант Таня Григорьева и, ныне москвич, хорошо покупаемый живописец Юра Юрасов, и кемеровский художник Женя Юманова… Тщетно призывал я обидившихс тоже улыбнуться над автором и над самими собой. Прошло время, но об этом всё вспоминали. Как в известном польском анекдоте: «Что между вами произошло десять лет назад, панове? – Да не помню что, только этого ему никогда не прощу».
На слуху была история старушки из п.Борового – Александре Чистяковой, предложившей в областной альманах сурово-яркие, порой трагические, воспоминания, дневниковые записи. Лишнее подтверждение тому, что любой, даже безграмотный человек, может написать одну книжку: повесть о своей жизни, и она будет интересной, потому что вовсе безынтересных людей и судеб не бывает… Ширяев взялся редактировать ее каракули в рукописных тетрадках, привел в читабельный вид, литературно обработал. В редакции тоже хорошо поработали, и повесть была опубликована в «Огнях Кузбасса». Ее перепечатал известный поэт и редактор Роман Солнцев в красноярском журнале. Эту вещь – «Не много ли для одной?» – заметили и выдвинули в номинанты на Букеровскую премию. История-то известная. Но мало кто знает, что Володя в итоге здорово пострадал из-за этого. Автор из-за немощи выехать в Москву не смогла. Поехал Ширяев. Зная его, представляю, как он переволновался на церемонии присуждения премии. Чуть не дотянули до вершины. Вышел второй приз. Володя после этих волнений «принял», и… у него случился нервный срыв. Короче, слег надолго в больницу. Никаким он шизиком никогда не был, как кое-кто после этого стал утверждать. Просто – слишком впечатлительный человек и болеющий за других гораздо больше, чем за себя…
С юных лет, задолго до того, как начал писать, я – безотчетно и страстно – собирал самые разные словари и энциклопедии. Особенно ценил старинные словари, какие жадно отлавливал у букинистов двух наших столиц, Прибалтики, Украины. Порой около магазинов улов был побогаче, чем внутри… Помню, как припёр однажды домой «Лексикон» 1838 года, прижимая его к груди, как Васисуалий Лоханкин свою «Мужчину и женщину» после пожара… Володя мог позвонить мне среди ночи и попросить найти нужное слово или информацию. Мне и в голову не приходило сердиться. Один раз у меня гостил-ночевал иногородний родственник. Володя позвонил часов в двенадцать, и до полвторого ночи мы разговаривали. Старался не шуметь. Но утром родственник всё же меня поддел: «В толк не возьму, о чем могут разговаривать два мужика по телефону, ночью, втихушку, да чуть не два часа. Вы с ним случайно не того...?» Я рассмеялся: Во-первых, у меня несокрушимо-правильная ориентация. А во-вторых, между прочим, Станиславский с Немировичем-Данченко однажды проговорили аж 17 часов кряду. Если людям есть о чем поговорить…
Вспоминаю и свой давний вечер – на 55 лет – в областной библиотеке. Тогда еще был в силе и вроде как – «хорошим». Писателей много пришло. В конце, как положено виновнику торжества, получил немало добрых слов – и дежурных, и искренних: И стихи-то он не вовсе дурные пишет, и в детдом ездит, и СП помогает – кому-то книжку субсидировал, кому-то бесплатную путевку на лечение вырешил… Честно сказать, не было тут никаких жертв с моей стороны. Просто был на самом юру в производстве, использовал свои рычаги: помогал, кому мог, и себя не забывал… Но вышел Ширяев и, как всегда, путано, чуть заикаясь, сказал всего-то несколько слов о том, что… рифмую иногда небезупречно, даже сомнительно. Например: «нынче – каприччо». И закончил: «Но сей рифмой автор напоминает нам, что мы здесь не только Азия, но и Европа». Не знаю почему, но мне эта весьма неоднозначная оценка показалась ценнее многих хороших слов.
О запутанных, обросших слухами, обстоятельствах кончины Володи. Сидел он в гостях у одного небезызвестного в России – и даже в мире – человека редкой профессии, и в том же лице, кузбасского писателя... Всех деталей знать не могу, и никто их не узнает. Дальше – наполовину моё предположение: Наверное, хозяин живо рассказывал, как он был в стране восходящего солнца, – опять «япона-мать»! – встречался с самураями, и чуть ли не сам видел, как они делают себе харакири. И, думаю, он обронил нечто в том духе, что нам-то, русским, такое сделать не под силу. Уже говорил о гипервпечатлительности Ширяева, да еще «под парами». Представляю, сколько они выпили! И гость, что называется, рванул на себе рубаху и доказал, что и русакам не слабо: прошелся ножиком по своему животу… Кстати, нечто подобное описывает продвинутый – или сдвинутый? – талант Пелевин в одной из своих книг…Однако, правды ради, скажу: точно известно, что умер Володя не от ножевой раны, а от обширного инфаркта, случившегося с ним уже в больнице…
Вот такой случился рассказ о перекрестье судеб. Очень не хочется, и всё же надо его завершать.
* * *
Осталось выдохнуть то, без ощущения чего не взялся бы за эти записки: Не ведаю, может быть, Всевышний и не дал мне большого дарования, мощного потока, какой иногда происходит у поэтов. Но разве я не вправе сегодня примерить к себе и повторить изречение Делакруа: «Когда у меня не осталось ни сил, ни зубов, я всё-таки научился живописи!» Мне кажется, уже могу теперь сказать: горжусь тем, что мои стихи вошли в Антологию лирики поэтов России трех веков, рядом со стихами корифеев прошлого, настоящего и наших кузбассовцев – ушедших Василия Федорова, Игоря Киселева, Михаила Небогатова, Валентина Махалова, Владимира Ширяева и, слава Господу, здравствующих – Александра Ибрагимова, Сергея Донбая, Александра Каткова, Бориса Бурмистрова, Владимира Иванова…
Надеюсь, здесь будут уместными и несколько стихотворений, посвященных, собратьям-сосестрам по перу и искусству. Все они написаны не по каким-то случаям, а потому что не могли не родиться. Низко кланяюсь адресатам за то, что эти стихи случились.
сентябрь 2010 г.
Владимиру Ширяеву
Ты зайдешь по-простецки – незванно,
Тыкву, мяту с собой прихватив.
И польется невнятный и странный
Твоей путанной речи мотив.
Не пройти, не «принявши на грудь»,
Частоколы твоих междометий.
Но из нас чем-то каждый отмечен,
И собратьями понят не вдруг.
Знаю, спорить с тобой бесполезно:
С Кафкой ты – на короткой ноге.
Но Шукшинского чудика – Срезал! -
Наяву узнаю в мужике.
Вот и темень в окошко струится.
Лишь сверкает твоя борода.
Мнится, видел такие же лица
Я на фресках, за ликом Христа...
1998г.
Валентину Махалову
За ночью ночь по коже мороз:
Хореи, ямбы, сонет…
Я в толстый журнал листы принёс.
И вдруг – нежданный ответ:
«Сыграем в шахматы? Не мастак? –
Проверим форму твою».
Играл ты крепко: не помню как,
Я «патом» нашел ничью.
«Конец – разминке. Добыче – срок:
В породе металл искать»…
Ты взял всего-то шестнадцать строк:
«Вот эти пойдут в печать!»
Но следом бросил: «Пускай, дано –
Слова собирать в стихи.
Но, может быть, тебе суждено –
В стремнину иной реки?»…
Задачку, право, ты зацепил!
Ведь я – через столько лет! –
Не знаю, чашу сию испив:
Стоило пить или нет?
Я в жизни сейчас забрался в «пат»,
Спасаясь от смертных бед.
И лезет в башку дурное, брат:
Стоило жить или нет?
1994г.
Валерию Козлову
«Я никому уже не верю!» -
Ты рубанул строку сплеча.
Жизнь допекла тебя, наверно.
Сказал ты это сгоряча.
Я тоже верю всем не слишком.
Себе, вестимо, – через раз.
Но верю в Бога и, братишка, -
В добро твоих варяжских глаз.
Мы бьем порою словом в ухо!
И ты златой не носишь нимб.
Но, мнится, не обидишь мухи
Пудовым кулаком своим…
Глоток любви, стакан печали –
Вот наша мера бытия.
Но вера как всему начало
Спасёт тебя, спасёт меня.
Тебя еще не раз обнимут
И жизнь, и женщина, мой друг.
Одни… ушедшие не имут –
Ни чёрных дней, ни в сердце мук.
2003 г.
Наталье Добрыниной
В твоей улыбке прячется Пьеро,
А в голосе – осадок боли давней.
И, кажется, в тебе самой – ядро:
Клубок из силы, слабости и тайны.
И мнится, что порою ищешь ты
Не звуков оживающие строчки,
А где-то высоко в горах – цветы
И эхо за пределом многоточий…
В прожилках узкой легонькой руки
Как будто заблудился ломкий лучик.
В тебе таятся гроздья, глубоки,
Пока еще не найденных созвучий.
В твоей улыбке прячется Пьеро,
А в голосе – кристаллик боли стылый.
Звучит струны и грусти серебро,
Как праздники печального посыла…
1998 г.
Памяти Аллы Зибольд
На тихой площади когда-то
Без мам играла детвора.
Порой – гитарами ребята
Бренчали в сквере до утра.
А в доме рядом, голосиста,
Ну, прямо чистый соловей,
Жила – на пенсии – актриса.
И тем обязаны мы ей,
Что каждый теплый вечер лета,
Как зажигала свет луна,
Шло представленье оперетты…
Бесплатно – из ее окна.
Она самозабвенно пела,
Что влюблена, что хороша.
И к звездам, кажется, летела
В минуты те её душа.
В полон не всех, конечно, брал он -
Её пронзительный вокал:
Одни кричали «бис!» и «браво!»,
А кто-то – пальцем у виска…
Другие ныне чтут харизмы,
И ритмы новые в ходу.
Смешно – увидеть в том беду,
Впадать нелепо – в укоризны.
Хочу кому-то приподнесть,
Охапку песен – сочных старых,
Букет вечнозеленых арий,
Что в воздухе витают здесь.
И вызревает – пусть наивно -
Такой сюжет во мне сейчас,
Что голос той певицы, дивный,
Не раз и чьи-то души спас -
От лиха, Бог не приведи…
Ведь музыка – святая сила:
Немыслимо – услышать Сильву,
И…на злодейство вслед пойти.
Не запоёт актриса больше –
В небытие ушла давно.
Но отчего-то – нет-да брошу
Свой взгляд в знакомое окно.
2010 г.
Леониду Гержидовичу
Домик твой на опушке прибился.
Этим пихтам ты знаешь года.
Сам – в сединах, но не износился:
По глазам-то видать – хоть куда!
Всё именье – твоя половина,
И собака по прозвищу Барс.
Ни тебе мебелей, ни каминов…
Синь да тишь обнимают всех нас.
Чаю с таволгой, возле найдённой,
Пью. Губами ловлю каждый лист,
И твой стих – смоляной и ядрёный,
Точно спелый орех, запашист.
На Руси лепоту я повидывал,
И заморской не чужд красоте.
Но впервые теперь позавидовал –
Благоокой твоей простоте.
Домик твой неказистый затерян,
Рядом – речка, кедрач и зверьё.
Как твой путь богознаменный верен!
Как несметно богатство твоё!
2003 г.
Назад |