Федор
В ту зиму мы с сестрой жили в Тимирязевке, в небольшой, в одну комнатку, избушке с печью. Сюда нам и принесли Федора. Виктор зашел и с порога распахнул тулупчик. Из него стремглав вылетел серый котенок. Он стал метаться от тахты к столу, потом к двери, и наконец, забился в узкой простенок за печкой. Мы с Наташей в изумлении смотрели на его маневры.
– Теперь только ночью вылезет оттуда, – сказал Виктор. – Дикий совсем.
Котенка нам Виктор принес на время отпуска. Они с женой Аллой уезжали на месяц, и Федора, так они назвали котенка, не с кем было оставить. Федора они нашли на соседней стройке. Он там пронзительно орал, но к себе никого не подпускал – забивался в какие-то щели, дыры, убегал. Не понятно, как он вообще выжил, так дичась людей. Наверное, его поначалу кормила кошка, которая и родила Федора на этой стройке, он там жил, не видя и не зная людей. А потом, скорее всего, мать пропала, погибла, и котенок стал голодать и громко кричать от голода. Вот на эти вопли и пришла Алла. Она начала прикармливать его – оставляла ему молоко, рыбу. А потом все-таки улучила момент, сгребла его и принесла домой. Федор жил с ними, не утрачивая своей дикой свободолюбивой природы: сторонился хозяев, не позволял себя гладить, брать на руки, днем почти не показывался, отлеживаясь в каком-нибудь потаенном месте.
Так же он вел себя и у нас. Именно этим Федор меня пленил. Обыкновенные домашние коты назойливы, напрашиваются на ласку, они томно вытягиваются и выгибаются, когда их начинаешь гладить. Федор вел себя точно наоборот. Шипя и выпуская когти, он не позволял не только брать себя, но даже притрагиваться. Стоило протянуть к нему руку, как он морщил мордочку, прижимал уши и, угрожающе суживая глаза, начинал грозно шипеть и урчать. Это забавляло и смешило. Мне очень хотелось его приручить, но Федор не шел ни на какие уступки.
Наташе однажды все же удалось его покорить. Она умудрилась схватить его и, прижав одной рукой к коленям, другой стала быстро-быстро гладить его. Он дрожал, бился, потом сжался, затих, настороженно принимая незнакомую ему ласку. Мы ждали, когда же котенок начнет мурлыкать, но он не издал ни звука, мурлыкать Федор не умел.
Когда я захотела повторить прием Натальи и покорить Федора, он в кровь исцарапал мне руки, вырвался и забился под диван. Шрамы остались приличные, несколько месяцев не сходили. После этого я стала «мстить» Федору. Проходя мимо и как будто не обращая на него внимания, я внезапно бросалась на него, пытаясь сгрести в охапку. Но Федор был всегда начеку. Ни единого раза он не позволил завладеть собой. Он так и не дался мне в руки.
В нем, как оказалось, жила романтическая натура, живо откликающаяся на красоту и яркость бытия. Мы с Наташей поздно возвращались из города в свою избушку. Топили на ночь печь и ложились спать, когда она только-только начинала разгораться. Когда мы выключали свет, огненные блики от печи играли на стенах и на полу. Печь тихонько гудела, дрова потрескивали. В поддувало через решетку падали горящие искры. И тут Федора как подменяли. Он садился перед печью, и, замерев, круглыми, будто от восторга расширенными глазами неотрывно смотрел на красные блики, летящие из поддувала огоньки. Время от времени он поводил ушами, вслушиваясь в гуденье печи. Котенок выглядел необыкновенным: огненные блики играли и на его шерстке, отчего она отливала красным цветом. Я смотрела на его архаично-египетский изящный силуэт, вслушивалась в теплую музыку печи, мои веки блаженно тяжелели, и я проваливалась в мягкую темноту. А Федор, как завороженный еще до полуночи бродил вокруг печи, надолго замирая перед открытым поддувалом.
Другой страстью Федора была жажда обонять. Я не видела зверька, который бы с таким наслаждением обнюхивал все предметы. Котенок едва заметно морщил мордочку, отчего казалось, что он чуть-чуть улыбается, осторожно прикладывался носиком то к одной, то к другой стороне заинтересовавшего его предмета. Не довольствуясь этим, он заходил то справа, то слева, то делал круг, вновь и вновь обнюхивал предмет. Нюхал он все подряд: ножки стола, щели в полу, обувь, поленья, упавшую на пол бумажку, известку. Ощущать запахи было для него блаженством.
Когда Виктор приехал за Федором, нам было уже очень жаль расставаться с ним. Котенок тоже по-своему протестовал против разлуки с нами. Он забился в тот же узкий простенок за печью, куда пройти было невозможно, пришлось выгонять его оттуда криками и платками. Выскочив из укрытия, котенок без всякой стратегии стал носиться по комнате, перевернул наши склянки, в отсутствии холодильника стоявшие на полу у двери, разбил тарелку, исцарапал руки хозяину. Но тот все же с нашей помощью отловил его, засунул за пазуху и увез к себе в город.
Через некоторое время Федор исчез. Может быть, он пошел искать нашу избушку, в которой жила такая чудесная печь, и заблудился?
Федор прожил у нас лишь месяц, но я до сих пор помню этого своеобразного непокорного зверька. Возможно, потому, что впервые я почувствовала привязанность к существу другой, нечеловеческой природы. А еще и потому, что была поражена тем, сколь оригинальным и необычным может быть кошачий характер.
Маркиз
Однажды моим заботам доверили кота по имени Маркиз. Он был любимчиком своей хозяйки Людмилы. Для удобства Маркиза меня переселили в избушку Людмилы. Черный с белым галстучком, большой закормленный кот мне не нравился. Он был суетливым, жадным и прожорливым. Своим аппетитом он опровергал известное выражение «ест, как кошка». Мы между собой даже стали говорить: «жрет, как Маркиз».
Когда начинали готовить мясо, Маркиз просто дурел. Он пронзительно мяукал, терся возле стола. В нетерпении, встав на задние лапы, он вскидывал передние на стол, вытягиваясь немыслимым образом более чем на метр. Не смущаясь присутствием хозяев, нагло шарил лапой по столу, пытаясь что-нибудь себе подгрести. Причем, что именно он цеплял, ему видно не было. Маркиз, видимо, представлял, что стол завален кусками мяса и нужно только изловчиться и достать их.
Чтобы отвязаться от кота, хозяйка бросала ему какую-нибудь кость. Тут Маркиз устраивал настоящую расправу с костью, как с поверженным врагом. Он зло и утробно рычал, вцепившись зубами в жилы и прижимая кость лапами к полу, яростно мотал головой, пытаясь оторвать от нее съедобные кусочки.
Оказалось, что у Маркиза был кодекс кошачьей чести, что для меня обернулось настоящим мучением. Маркиз доказывал хозяевам, что он не зря ест свой хлеб, вернее свой кусок мяса, так как он в исправности выполняет свою кошачью работу – ловит мышей и крыс. Их он и приносил в избушку в качестве доказательства своей службы. Однажды утром, выйдя из избушки, я увидела аккуратно разложенную на крыльце огромную дохлую крысу. В этот момент я ненавидела Маркиза. Трудно придумать более мерзкое занятие, чем убирать эти «трофеи». Крысы и мыши вызывают у меня иррациональный страх и омерзение.
Несколько дней спустя Маркиз появился возле крыльца с мышью в зубах, было ясно, что он направлялся со своей добычей в комнату. Я встала в дверях, визжа и размаивая руками, пыталась отогнать его. Но кот все же прорвался через мою оборону и забился под кровать. Я бросилась к соседке тете Шуре за помощью. Та пришла с веником и выгнала кота на улицу. С мышью он не расстался.
Но все-таки одна привычка Маркиза мне нравилась: иногда он провожал хозяев на работу. В отсутствии Людмилы кот справедливо считал хозяйкой меня. Маркиз утром выходил со мной за ворота и шел по переулку до ближайшей улицы. Иногда он заходил так далеко, что я останавливалась и просила его вернуться. Тот все понимал и возвращался. За эти прогулки я готова была простить ему даже крысу.
Агата
Агата приходилась нам «родственницей» по прямой – внучкой нашей обожаемой Златки, сиамской кошки, которую у нас украли в доме отдыха. Соседи по карману некогда от Златки взяли кошечку. И вот она-то, Аниска и родила Агату. Хотя бабушка и мать были сиамскими кошками, Агатка ничего от сиамкого экстерьера не унаследовала – маленькая черная желтоглазая кошечка с белым галстучком на шее и таким же белым крестом на животе. Родилась от какого-то залетного молодца. Тот, видимо, был не промах, так как выдержал очень большую конкуренцию, прежде чем был допущен до сиамких кровей: Аниска гуляла на даче, где от женихов не было отбоя.
Несмотря на подпорченный экстерьер, мы Агатку приняли с радостью: «Все-таки родная кровь» – глубокомысленно заметил Андрей. Смесь сиамских и сибирских кровей получилась взрывной: наследница оказалась на редкость сообразительная и гипертемпераментная. Она была маленькая, изящная, с грациозной, как у всех кошек пластикой. В минуты волнения мордочка у нее вытягивалась и заострялась, глаза загорались тревожным блеском.
Агата вступила в наш дом как хозяйка. Более того, она была уверена, что всё вокруг, и все мы существуем для нее, то есть для того, чтобы с ней общаться, играть, кормить ее и вечером укладываться с ней спать. Поначалу у меня было впечатление, что мы завели не одну кошку, а целый десяток. Агата поспевала всюду, участвовала во всех делах, происходящих в доме: уборка, приготовление еды, перемещение крупно-габаритных вещей, мелкий ремонт. Она всегда была в гуще событий: принюхивалась, присматривалась и примеривалась. Сначала проверяла: не игра ли это, затеянная специально для нее? А она вообще все хотела превратить в игру. Если я заправляла кровать, то она ловила концы покрывала. Или садилась в центр постели, ждала, пока ее накроет покрывалом и замирала там – типа: «я в домике». Когда подметался пол – она играла с веником и мусором. Если пол протирали – следила, что за мусор выгребается из-под кроватей и стульев, искала и обязательно находила что-нибудь интересное для себя. Если я протирала пыль, то ловила тряпку. Во время приготовления еды скакала по столам и мойке. Даже скреблась в дверь туалета, если там находился заинтересовавший ее посетитель.
Прилечь без нее на диван было невозможно. Только приляжешь, она тут же запрыгивала сверху, начинала быстро-быстро массировать тебе живот передними лапками, чуть-чуть выпуская коготки, потом, довольно мурлыча, укладывалась на отмассированное место.
Первое время она думала, что и стол накрывают тоже для нее: тут же лакала из бокала налитый туда кефир или подцепляла лапой колбасу с тарелки.
Она любила лежать на чьих-нибудь плечах, когда мы ели. Тянулась мордочкой ко всему, что отправлялось в рот. Я ей давала нюхать чай, бутерброды, творог – все, что ела, она с удовольствием нюхала, если что-то нравилось – тянула лапу, чтобы подцепить своими коготками. Но после того, как она стала совать свои лапы в ложки с супом, которые мы несли ко рту и пытатьсясдернуть мясо с вилки, мы стали сбрасывать ее с плеч и отстранили ее от совместных обедов. Один раз она поцарапала мужу губу, пытаясь подцепить картошку с ложки, которую он уже положил рот.
Получив за наглость несколько легких оплеух, она потом просто сидела с нами за столом на свободном стуле, правда иногда все же пыталась лапой подтянуть что-нибудь к себе
Никто не мог и зайти в дом без ее фейсконтроля. Хлопала дверь – она бросалась к порогу. Была и еще одна причина ее неусыпного бдения –Агата всеми силами стремилась проникнуть к нашим соседям по карману, где жила ее мать Аниска. Эта Аниска была странной особой – она терпеть не могла дочь – ревновала ее к своим хозяевам, с которыми живая и общительная Агата играла. К тому же почтенный возраст – десять лет делал ее ленивой. Гиперактивность Агаты сильно раздражала престарелую мамашу. Очень скоро после появления Агаты в квартире соседей начиналась драка. Аниска потом уже злилась на хозяев, что они запускают «эту» – не знаю, какими кошачьими ругательствами обзывала она свою неуемную дочку. Чтобы не осложнять внутрисемейные отношения, Гера с Людой перестали пускать Агатку в свою квартиру. Она тогда пряталась где-нибудь возле двери, и когда дверь открывалась – быстро шмыгала в комнату. Ее не обескураживала то, что по 4-5 раз ее выставляли из квартиры – она вновь и вновь штурмовала двери.
Странно для кошки, но Агата узнавала нас и наших соседей в лицо. Сидела у окошка, если видела Геру и Людмилу, идущих к подъезду – ее сдувало с подоконника – она уже караулила их под их дверью. Так же узнавала и нас.
Она стала различать звук домофона в квартире соседей, и, заслышав его, бежала к их двери, зная, что дверь сейчас откроется, чтобы впустить гостей.
– Ну, сообразительная, – изумлялся Гера.
Муж в оценке ее умственных способностей пошел еще дальше:
– Она находится на полпути между обезьяной и человеком – уверенно сказал он
Она и спала по-человечьи. Никогда не сворачивалась клубочком, всегда вытягивалась в длину, норовя уткнуться мордочкой в подушку.
Когда была еще совсем маленькой, спала с нами, выбирая самые теплые места – шею, щеки. На руках мостилась, как ребенок: не на коленях, а прижимаясь тельцем и мордочкой к груди.
Видя, какую большую роль в доме играют книги и бумажные дела, Агатка тоже приохотилась к «чтению». Обнаруживала бумагу, не важно где: на столе или диване, она, придерживая лист лапой, отрывала кусочки бумаги и выплевывала «прочитанное». Что поделать, по-другому она читать не умела. «Перечитала» целую гору бумаг. После того, как «прочла» один договор, никаких важных бумаг я на столе не оставляла.
Агата обладала и другой, очень человеческой привычкой – даром виртуозного воровства. Воровала с кухонных столов все, что ее заинтересовало. Поначалу относилась к этому как к законной добыче. Как-то прямо на глазах у меня сбросила с мойки почти килограммовый пакет с куриной печенью. Взяв узел в зубы, уверенно и важно потащила его прочь из кухни. Когда я отняла у нее пакет, посмотрела на меня в недоумении. Однажды я размораживала пять рыб. Смотрю: а в мойке четыре осталось. «Не могла она такую большую рыбу незаметно унести, наверное, я забыла – четыре рыбы размораживала», – подумала я. Но через несколько дней обнаружила под креслом обглоданную рыбину. Особый интерес у нее вызывала сдоба – сочни, ватрушки, кексы – она их выкрадывала из фаянсовой чашки, стоящей на полке над столом, разрывала полиэтиленовые пакетики, слегка обгладывала и бросала на полу. Видимо, ее интриговал их запах, но не вкус. Сдобу мы стали убирать в ящики стола.
Если я оставляла свою сумочку открытой – залезала туда с головой, выуживала конфеты, губную помаду – это все для того, чтобы играть – катать по полу. С моего туалетного столика утаскивала в зубах серебряные кольца и браслеты. Их тоже любила гонять по полу. Если я слышала мелодичный звон, то быстрее бежала выручать свои украшения. Потом уже ничего из блестящего на столике не оставляла.
Она совершенно по-человечески играла с нами в догоняшки и прятки.
Это началось с того, что засидевшись, я решила размяться и стала потихоньку бегать через прихожую из одной комнаты в другую. Агата, как всегда, решила, что это имеет к ней прямое отношение, и стала бегать со мной. Я стала изображать погоню, кошка моментально поняла условия игры и стала от меня убегать, прятаться и, затаившись, выжидать. Неожиданно выпрыгивала из укрытия и касалась передними лапками ног – дескать «зачикала».
Любила играть с веревочками и бусами, но по-своему. Когда веревку или бусы бросали на пол, он брала их в зубы и приносила нам или просто несла в другую комнату, чтобы продолжить игру, зная, что мы обязательно возьмем их у нее.
Специально купленные для нее игрушки – мячики, мышки, меховые шарики на резинке забавляли ее не долго. Она экспериментировала с новыми материалами: вытаскивала из моих букетов сухие цветы, выуживала откуда-то мотки ниток, пальчиковые батарейки. Вообще, как особа женского пола, любила все блестящее, поэтому мои кольца и тюбики с косметикой были особенно желанны.
Агата была исключительно чистоплотной. Когда она вылизывала себя, лежа рядом на кровати, то и мне доставалась часть гигиенических процедур. Она поочередно лизала свой бочок, потом мою щеку или нос, ее мордочка при этом выражала доброжелательную заботу и попечение о тех неряхах, которые не могут или не хотят себя вылизывать. Горшок был предметом особой заботы. Она справляла нужду и после начинала с усердием грести наполнитель в горшке. Она нагребала его сначала в одну сторону, долго нюхала, ее что-то не устраивало, и с тем же усердием перегребала в другую, потом опять нюхала с пристрастием, и вновь нагребалась новая комбинация. В комнате стояла туча пыли. Мы, ругаясь, вытаскивали ее из горшка и отправляли в другую комнату. Если все-таки она считала свои гигиенические процедуры не законченными, то, улучив момент, возвращалась и снова начинала грести до особых наших карательных мер.
У нее были индивидуальные отношения с каждым из членов нашей семьи. Например, на плечи к сыну она никогда не запрыгивала, но с ним она очень активно «разговаривала».
– Ну, как дела? – серьезно спрашивал он, наклоняясь к ней.
– Мр-р-р., – живо отвечала она, поигрывая хвостом.
– Все нормально?
– М-р-р-р!
Со мной, кстати, она «разговаривала» редко, чаще мурчала. Потом на свое имя она стала отзываться грудным и коротким «Мр-р-р». Поскольку сын по-мужски резко с ней играл, она его и царапала больнее и кусала сильнее. Играя со мной и дочерью, притворно кусала руки, не причиняя боли и с осторожностью выставляла когти – понимала: мы – существа более ранимые.
Как особа женского пола Агата оказалась законченной кокеткой. Ей не нравилось, когда на нее долго не обращали внимания. Если я длительное время сидела за компьютером, она запрыгивала на стол и садилась передо мной, заслоняя экран: «Вот она – я, не хуже того, на что ты пялишься уже два часа», – говорил весь ее вид. Когда мы все собирались на кухне и живо общались между собой, Агатка нервничала и начинала кампанию по привлечению к себе особого внимания. Она расхаживала по столам, нюхала кастрюли и сковородки на печке, пытаясь залезть в них лапой, и добивалась того, что мы наконец-то отвлекались от своих разговоров и начинали на нее покрикивать и одергивать ее. Она не торопилась спрыгивать, так как знала, что из-за стола никто моментально не вскочит. Но если кто-то все-таки поднимался, чтобы прогнать ее, – в два прыжка оказывалась на холодильнике и оттуда прыгала на кухонные шкафы – выше уже некуда. Со шкафов высокомерно посматривала на нас: «Ну, что вы со мной сделаете?» Своего добилась.
Ее прыгучесть была поразительной. Прекрасно ловила мух, делая невообразимые кульбиты в воздухе. И самое удивительное – она с разных позиций запрыгивала к нам на плечи. Побывать с утра на чьих-нибудь плечах было важным ритуалом в ее жизни, настолько важным, что она с утра устраивала настоящую охоту на нас. Запрыгнув на стул или кровать, начинала, перебирая лапами, целиться своим желтым глазом, потом в один прыжок оказывалась на плечах. Если я отходила и не давала ей возможности прыгнуть – гонялась за мной. Запрыгнув, тут же начинала ласково тереться мохнатой мордочкой о щеку и громко мурлыкать, потом удобно устраивалась, продолжая умиротворенно мурчать. Она могла и с пола запрыгнуть, но для этого нужно было раскрыть руки и сказать, ей:
– Ну, ладно, прыгай!
Тогда она прыгала сначала на руки, а потом перебиралась на плечи. Могла запрыгнуть сзади, как настоящая охотница. Разлегшись на плечах, наблюдала за всем, что я делала. С любопытством вертела мордочкой, потом более активно подключалась к делам: лапкой пыталась зацепить все, что я держала или перемещала. Если я садилась завтракать, то опять же лапами лезла в творог, кефир.
– Агатик, я тебя всю накормила!» – объясняла я кошке.
Поскольку Андрей встает всегда раньше всех, то первым кошка начинала доставать его:
– Она сидит у меня на шее по утрам, – жаловался Андрей. Плечи у него были все исцарапаны. О том, что она претендовала на особое отношение к плечам Андрея, свидетельствовал забавный случай. Как-то я разминала его плечи. Агата тут же появилась и с недовольным «мр!» запрыгнула на плечи Андрея. Неодобрительно взглянула на меня: «Дескать мол, это мое, что ты тут самовольничаешь». Разлеглась на плечах и преданно замурчала.
Выпрашивала еду она особыми звуками. Если хотела есть, то с утра заводила: «Ма-а!» «Ма-а!» В итоге получалось: «Мама!». Меня это умиляло. Ее «Ма-а!» сигнализировало и о желании оказаться на нашей шее.
Поначалу привычка запрыгивать на плечи нас умиляла, потом доставала, ну а потом обернулась скандалом дворового значения, поскольку Агата нанесла ранение полковнику Мигде, живущему в нашем подъезде несколькими этажами выше.
Произошло это потому, что Агатке очень захотелось гулять. Заоконный мир вызывал у Агаты трепетное волнение: оттуда доносились незнакомые запахи, звуки, там свободно гуляли коты и кошки. Словно дразня ее, они рассаживались под окном, и начиналась кошачья медитация. Временами Агата решительно нацеливалась на клумбу под окном. Но прыгнуть боялась: расстояние от окна нашего первого этажа до земли – метра два с лишним. Когда мы оттаскивали ее и закрывали окно, – долго возбужденно мяукала, будто жаловалась, и просилась на улицу. Но один раз прыгнула с подоконника – не на землю, а на плечи Андрея, который стоял под окном и манил ее к себе. И после этого она всякий раз прыгала ему на плечи, когда он звал ее. Андрей немножко гулял с ней во дворе и возвращал на подоконник. Потом уже, чтоб оказаться на улице, она пыталась прыгать на всех, кто останавливался под окном: на соседку, с которой я разговаривала через открытое окно, на детей, которые подходили, чтобы посмотреть на кошку, висящую на подоконнике:
– Отойдите, прыгнет на вас, – предупреждали мы.
И вот как-то я сидела в своей комнате, и вдруг услышала шум и истошные вопли Агаты, которые раздавались явно с улицы, из-под окна. Предчувствуя недоброе, выглянула на улицу. Агатка металась под нашими окнами. Напротив стоял полковник Мигда, зажав рукой ухо и страдальчески сморщив лицо. С полдесятка детей окружили полковника.
– Агатка! Ты выпрыгнула!? – рявкнула я.
Окно на кухне осталось открытым.
– Так это ваша кошка?! – спросил полковник.
– Да, наша.
– Она у вас не больная, нормальная?
Я все поняла.
– Нормальная. Она на вас прыгнула? – вопрос прозвучал очень глупо. – Вы стояли под окном?
– Нет, проходил.
– Она вон как поцарапала-то человека, – укоризненно сказала бабушка, стоящая рядом с детьми.
– Сейчас ее заберу!
Я помчалась во двор. Подошла к полковнику. Виновато спросила:
– Сильно она вас поцарапала?
Полковник отнял ладонь – по уху струилась жирная струя крови.
– Ух, ты! – я не на шутку испугалась.
Хорошо, что у полковника оказались военная закалка и мягкий характер, а так ведь и до суда можно было дело довести.
– Да ничего, – сказал он мне, когда я в волнении начала лепетать:
– Простите, ради Бога! Мы теперь уже следить за этим будем… Мы…мы ее накажем!
Я не стала объяснять полковнику, что кошка просто хотела погулять, это сделало бы положение еще более нелепым.
Агатку я не наказала. Никак не могла переварить сюрреалистическую ситуацию: черная кошка прыгает из окна на полковника, проходящего мимо, и наносит ему кровавые раны, очевидно, при попытке полковника сбросить ее с себя.
Мы уже не оставляем настежь открытыми окна.
Агата и теперь не утратила ни своих прежних привычек, ни былой резвости. И еще ближе продвинулась по пути от кошки к человеку. Это самая необычная кошечка из тех, которых мне довелось встретить.
В ту зиму мы с сестрой жили в Тимирязевке, в небольшой, в одну комнатку, избушке с печью. Сюда нам и принесли Федора. Виктор зашел и с порога распахнул тулупчик. Из него стремглав вылетел серый котенок. Он стал метаться от тахты к столу, потом к двери, и наконец, забился в узкой простенок за печкой. Мы с Наташей в изумлении смотрели на его маневры.
– Теперь только ночью вылезет оттуда, – сказал Виктор. – Дикий совсем.
Котенка нам Виктор принес на время отпуска. Они с женой Аллой уезжали на месяц, и Федора, так они назвали котенка, не с кем было оставить. Федора они нашли на соседней стройке. Он там пронзительно орал, но к себе никого не подпускал – забивался в какие-то щели, дыры, убегал. Не понятно, как он вообще выжил, так дичась людей. Наверное, его поначалу кормила кошка, которая и родила Федора на этой стройке, он там жил, не видя и не зная людей. А потом, скорее всего, мать пропала, погибла, и котенок стал голодать и громко кричать от голода. Вот на эти вопли и пришла Алла. Она начала прикармливать его – оставляла ему молоко, рыбу. А потом все-таки улучила момент, сгребла его и принесла домой. Федор жил с ними, не утрачивая своей дикой свободолюбивой природы: сторонился хозяев, не позволял себя гладить, брать на руки, днем почти не показывался, отлеживаясь в каком-нибудь потаенном месте.
Так же он вел себя и у нас. Именно этим Федор меня пленил. Обыкновенные домашние коты назойливы, напрашиваются на ласку, они томно вытягиваются и выгибаются, когда их начинаешь гладить. Федор вел себя точно наоборот. Шипя и выпуская когти, он не позволял не только брать себя, но даже притрагиваться. Стоило протянуть к нему руку, как он морщил мордочку, прижимал уши и, угрожающе суживая глаза, начинал грозно шипеть и урчать. Это забавляло и смешило. Мне очень хотелось его приручить, но Федор не шел ни на какие уступки.
Наташе однажды все же удалось его покорить. Она умудрилась схватить его и, прижав одной рукой к коленям, другой стала быстро-быстро гладить его. Он дрожал, бился, потом сжался, затих, настороженно принимая незнакомую ему ласку. Мы ждали, когда же котенок начнет мурлыкать, но он не издал ни звука, мурлыкать Федор не умел.
Когда я захотела повторить прием Натальи и покорить Федора, он в кровь исцарапал мне руки, вырвался и забился под диван. Шрамы остались приличные, несколько месяцев не сходили. После этого я стала «мстить» Федору. Проходя мимо и как будто не обращая на него внимания, я внезапно бросалась на него, пытаясь сгрести в охапку. Но Федор был всегда начеку. Ни единого раза он не позволил завладеть собой. Он так и не дался мне в руки.
В нем, как оказалось, жила романтическая натура, живо откликающаяся на красоту и яркость бытия. Мы с Наташей поздно возвращались из города в свою избушку. Топили на ночь печь и ложились спать, когда она только-только начинала разгораться. Когда мы выключали свет, огненные блики от печи играли на стенах и на полу. Печь тихонько гудела, дрова потрескивали. В поддувало через решетку падали горящие искры. И тут Федора как подменяли. Он садился перед печью, и, замерев, круглыми, будто от восторга расширенными глазами неотрывно смотрел на красные блики, летящие из поддувала огоньки. Время от времени он поводил ушами, вслушиваясь в гуденье печи. Котенок выглядел необыкновенным: огненные блики играли и на его шерстке, отчего она отливала красным цветом. Я смотрела на его архаично-египетский изящный силуэт, вслушивалась в теплую музыку печи, мои веки блаженно тяжелели, и я проваливалась в мягкую темноту. А Федор, как завороженный еще до полуночи бродил вокруг печи, надолго замирая перед открытым поддувалом.
Другой страстью Федора была жажда обонять. Я не видела зверька, который бы с таким наслаждением обнюхивал все предметы. Котенок едва заметно морщил мордочку, отчего казалось, что он чуть-чуть улыбается, осторожно прикладывался носиком то к одной, то к другой стороне заинтересовавшего его предмета. Не довольствуясь этим, он заходил то справа, то слева, то делал круг, вновь и вновь обнюхивал предмет. Нюхал он все подряд: ножки стола, щели в полу, обувь, поленья, упавшую на пол бумажку, известку. Ощущать запахи было для него блаженством.
Когда Виктор приехал за Федором, нам было уже очень жаль расставаться с ним. Котенок тоже по-своему протестовал против разлуки с нами. Он забился в тот же узкий простенок за печью, куда пройти было невозможно, пришлось выгонять его оттуда криками и платками. Выскочив из укрытия, котенок без всякой стратегии стал носиться по комнате, перевернул наши склянки, в отсутствии холодильника стоявшие на полу у двери, разбил тарелку, исцарапал руки хозяину. Но тот все же с нашей помощью отловил его, засунул за пазуху и увез к себе в город.
Через некоторое время Федор исчез. Может быть, он пошел искать нашу избушку, в которой жила такая чудесная печь, и заблудился?
Федор прожил у нас лишь месяц, но я до сих пор помню этого своеобразного непокорного зверька. Возможно, потому, что впервые я почувствовала привязанность к существу другой, нечеловеческой природы. А еще и потому, что была поражена тем, сколь оригинальным и необычным может быть кошачий характер.
Маркиз
Однажды моим заботам доверили кота по имени Маркиз. Он был любимчиком своей хозяйки Людмилы. Для удобства Маркиза меня переселили в избушку Людмилы. Черный с белым галстучком, большой закормленный кот мне не нравился. Он был суетливым, жадным и прожорливым. Своим аппетитом он опровергал известное выражение «ест, как кошка». Мы между собой даже стали говорить: «жрет, как Маркиз».
Когда начинали готовить мясо, Маркиз просто дурел. Он пронзительно мяукал, терся возле стола. В нетерпении, встав на задние лапы, он вскидывал передние на стол, вытягиваясь немыслимым образом более чем на метр. Не смущаясь присутствием хозяев, нагло шарил лапой по столу, пытаясь что-нибудь себе подгрести. Причем, что именно он цеплял, ему видно не было. Маркиз, видимо, представлял, что стол завален кусками мяса и нужно только изловчиться и достать их.
Чтобы отвязаться от кота, хозяйка бросала ему какую-нибудь кость. Тут Маркиз устраивал настоящую расправу с костью, как с поверженным врагом. Он зло и утробно рычал, вцепившись зубами в жилы и прижимая кость лапами к полу, яростно мотал головой, пытаясь оторвать от нее съедобные кусочки.
Оказалось, что у Маркиза был кодекс кошачьей чести, что для меня обернулось настоящим мучением. Маркиз доказывал хозяевам, что он не зря ест свой хлеб, вернее свой кусок мяса, так как он в исправности выполняет свою кошачью работу – ловит мышей и крыс. Их он и приносил в избушку в качестве доказательства своей службы. Однажды утром, выйдя из избушки, я увидела аккуратно разложенную на крыльце огромную дохлую крысу. В этот момент я ненавидела Маркиза. Трудно придумать более мерзкое занятие, чем убирать эти «трофеи». Крысы и мыши вызывают у меня иррациональный страх и омерзение.
Несколько дней спустя Маркиз появился возле крыльца с мышью в зубах, было ясно, что он направлялся со своей добычей в комнату. Я встала в дверях, визжа и размаивая руками, пыталась отогнать его. Но кот все же прорвался через мою оборону и забился под кровать. Я бросилась к соседке тете Шуре за помощью. Та пришла с веником и выгнала кота на улицу. С мышью он не расстался.
Но все-таки одна привычка Маркиза мне нравилась: иногда он провожал хозяев на работу. В отсутствии Людмилы кот справедливо считал хозяйкой меня. Маркиз утром выходил со мной за ворота и шел по переулку до ближайшей улицы. Иногда он заходил так далеко, что я останавливалась и просила его вернуться. Тот все понимал и возвращался. За эти прогулки я готова была простить ему даже крысу.
Агата
Агата приходилась нам «родственницей» по прямой – внучкой нашей обожаемой Златки, сиамской кошки, которую у нас украли в доме отдыха. Соседи по карману некогда от Златки взяли кошечку. И вот она-то, Аниска и родила Агату. Хотя бабушка и мать были сиамскими кошками, Агатка ничего от сиамкого экстерьера не унаследовала – маленькая черная желтоглазая кошечка с белым галстучком на шее и таким же белым крестом на животе. Родилась от какого-то залетного молодца. Тот, видимо, был не промах, так как выдержал очень большую конкуренцию, прежде чем был допущен до сиамких кровей: Аниска гуляла на даче, где от женихов не было отбоя.
Несмотря на подпорченный экстерьер, мы Агатку приняли с радостью: «Все-таки родная кровь» – глубокомысленно заметил Андрей. Смесь сиамских и сибирских кровей получилась взрывной: наследница оказалась на редкость сообразительная и гипертемпераментная. Она была маленькая, изящная, с грациозной, как у всех кошек пластикой. В минуты волнения мордочка у нее вытягивалась и заострялась, глаза загорались тревожным блеском.
Агата вступила в наш дом как хозяйка. Более того, она была уверена, что всё вокруг, и все мы существуем для нее, то есть для того, чтобы с ней общаться, играть, кормить ее и вечером укладываться с ней спать. Поначалу у меня было впечатление, что мы завели не одну кошку, а целый десяток. Агата поспевала всюду, участвовала во всех делах, происходящих в доме: уборка, приготовление еды, перемещение крупно-габаритных вещей, мелкий ремонт. Она всегда была в гуще событий: принюхивалась, присматривалась и примеривалась. Сначала проверяла: не игра ли это, затеянная специально для нее? А она вообще все хотела превратить в игру. Если я заправляла кровать, то она ловила концы покрывала. Или садилась в центр постели, ждала, пока ее накроет покрывалом и замирала там – типа: «я в домике». Когда подметался пол – она играла с веником и мусором. Если пол протирали – следила, что за мусор выгребается из-под кроватей и стульев, искала и обязательно находила что-нибудь интересное для себя. Если я протирала пыль, то ловила тряпку. Во время приготовления еды скакала по столам и мойке. Даже скреблась в дверь туалета, если там находился заинтересовавший ее посетитель.
Прилечь без нее на диван было невозможно. Только приляжешь, она тут же запрыгивала сверху, начинала быстро-быстро массировать тебе живот передними лапками, чуть-чуть выпуская коготки, потом, довольно мурлыча, укладывалась на отмассированное место.
Первое время она думала, что и стол накрывают тоже для нее: тут же лакала из бокала налитый туда кефир или подцепляла лапой колбасу с тарелки.
Она любила лежать на чьих-нибудь плечах, когда мы ели. Тянулась мордочкой ко всему, что отправлялось в рот. Я ей давала нюхать чай, бутерброды, творог – все, что ела, она с удовольствием нюхала, если что-то нравилось – тянула лапу, чтобы подцепить своими коготками. Но после того, как она стала совать свои лапы в ложки с супом, которые мы несли ко рту и пытатьсясдернуть мясо с вилки, мы стали сбрасывать ее с плеч и отстранили ее от совместных обедов. Один раз она поцарапала мужу губу, пытаясь подцепить картошку с ложки, которую он уже положил рот.
Получив за наглость несколько легких оплеух, она потом просто сидела с нами за столом на свободном стуле, правда иногда все же пыталась лапой подтянуть что-нибудь к себе
Никто не мог и зайти в дом без ее фейсконтроля. Хлопала дверь – она бросалась к порогу. Была и еще одна причина ее неусыпного бдения –Агата всеми силами стремилась проникнуть к нашим соседям по карману, где жила ее мать Аниска. Эта Аниска была странной особой – она терпеть не могла дочь – ревновала ее к своим хозяевам, с которыми живая и общительная Агата играла. К тому же почтенный возраст – десять лет делал ее ленивой. Гиперактивность Агаты сильно раздражала престарелую мамашу. Очень скоро после появления Агаты в квартире соседей начиналась драка. Аниска потом уже злилась на хозяев, что они запускают «эту» – не знаю, какими кошачьими ругательствами обзывала она свою неуемную дочку. Чтобы не осложнять внутрисемейные отношения, Гера с Людой перестали пускать Агатку в свою квартиру. Она тогда пряталась где-нибудь возле двери, и когда дверь открывалась – быстро шмыгала в комнату. Ее не обескураживала то, что по 4-5 раз ее выставляли из квартиры – она вновь и вновь штурмовала двери.
Странно для кошки, но Агата узнавала нас и наших соседей в лицо. Сидела у окошка, если видела Геру и Людмилу, идущих к подъезду – ее сдувало с подоконника – она уже караулила их под их дверью. Так же узнавала и нас.
Она стала различать звук домофона в квартире соседей, и, заслышав его, бежала к их двери, зная, что дверь сейчас откроется, чтобы впустить гостей.
– Ну, сообразительная, – изумлялся Гера.
Муж в оценке ее умственных способностей пошел еще дальше:
– Она находится на полпути между обезьяной и человеком – уверенно сказал он
Она и спала по-человечьи. Никогда не сворачивалась клубочком, всегда вытягивалась в длину, норовя уткнуться мордочкой в подушку.
Когда была еще совсем маленькой, спала с нами, выбирая самые теплые места – шею, щеки. На руках мостилась, как ребенок: не на коленях, а прижимаясь тельцем и мордочкой к груди.
Видя, какую большую роль в доме играют книги и бумажные дела, Агатка тоже приохотилась к «чтению». Обнаруживала бумагу, не важно где: на столе или диване, она, придерживая лист лапой, отрывала кусочки бумаги и выплевывала «прочитанное». Что поделать, по-другому она читать не умела. «Перечитала» целую гору бумаг. После того, как «прочла» один договор, никаких важных бумаг я на столе не оставляла.
Агата обладала и другой, очень человеческой привычкой – даром виртуозного воровства. Воровала с кухонных столов все, что ее заинтересовало. Поначалу относилась к этому как к законной добыче. Как-то прямо на глазах у меня сбросила с мойки почти килограммовый пакет с куриной печенью. Взяв узел в зубы, уверенно и важно потащила его прочь из кухни. Когда я отняла у нее пакет, посмотрела на меня в недоумении. Однажды я размораживала пять рыб. Смотрю: а в мойке четыре осталось. «Не могла она такую большую рыбу незаметно унести, наверное, я забыла – четыре рыбы размораживала», – подумала я. Но через несколько дней обнаружила под креслом обглоданную рыбину. Особый интерес у нее вызывала сдоба – сочни, ватрушки, кексы – она их выкрадывала из фаянсовой чашки, стоящей на полке над столом, разрывала полиэтиленовые пакетики, слегка обгладывала и бросала на полу. Видимо, ее интриговал их запах, но не вкус. Сдобу мы стали убирать в ящики стола.
Если я оставляла свою сумочку открытой – залезала туда с головой, выуживала конфеты, губную помаду – это все для того, чтобы играть – катать по полу. С моего туалетного столика утаскивала в зубах серебряные кольца и браслеты. Их тоже любила гонять по полу. Если я слышала мелодичный звон, то быстрее бежала выручать свои украшения. Потом уже ничего из блестящего на столике не оставляла.
Она совершенно по-человечески играла с нами в догоняшки и прятки.
Это началось с того, что засидевшись, я решила размяться и стала потихоньку бегать через прихожую из одной комнаты в другую. Агата, как всегда, решила, что это имеет к ней прямое отношение, и стала бегать со мной. Я стала изображать погоню, кошка моментально поняла условия игры и стала от меня убегать, прятаться и, затаившись, выжидать. Неожиданно выпрыгивала из укрытия и касалась передними лапками ног – дескать «зачикала».
Любила играть с веревочками и бусами, но по-своему. Когда веревку или бусы бросали на пол, он брала их в зубы и приносила нам или просто несла в другую комнату, чтобы продолжить игру, зная, что мы обязательно возьмем их у нее.
Специально купленные для нее игрушки – мячики, мышки, меховые шарики на резинке забавляли ее не долго. Она экспериментировала с новыми материалами: вытаскивала из моих букетов сухие цветы, выуживала откуда-то мотки ниток, пальчиковые батарейки. Вообще, как особа женского пола, любила все блестящее, поэтому мои кольца и тюбики с косметикой были особенно желанны.
Агата была исключительно чистоплотной. Когда она вылизывала себя, лежа рядом на кровати, то и мне доставалась часть гигиенических процедур. Она поочередно лизала свой бочок, потом мою щеку или нос, ее мордочка при этом выражала доброжелательную заботу и попечение о тех неряхах, которые не могут или не хотят себя вылизывать. Горшок был предметом особой заботы. Она справляла нужду и после начинала с усердием грести наполнитель в горшке. Она нагребала его сначала в одну сторону, долго нюхала, ее что-то не устраивало, и с тем же усердием перегребала в другую, потом опять нюхала с пристрастием, и вновь нагребалась новая комбинация. В комнате стояла туча пыли. Мы, ругаясь, вытаскивали ее из горшка и отправляли в другую комнату. Если все-таки она считала свои гигиенические процедуры не законченными, то, улучив момент, возвращалась и снова начинала грести до особых наших карательных мер.
У нее были индивидуальные отношения с каждым из членов нашей семьи. Например, на плечи к сыну она никогда не запрыгивала, но с ним она очень активно «разговаривала».
– Ну, как дела? – серьезно спрашивал он, наклоняясь к ней.
– Мр-р-р., – живо отвечала она, поигрывая хвостом.
– Все нормально?
– М-р-р-р!
Со мной, кстати, она «разговаривала» редко, чаще мурчала. Потом на свое имя она стала отзываться грудным и коротким «Мр-р-р». Поскольку сын по-мужски резко с ней играл, она его и царапала больнее и кусала сильнее. Играя со мной и дочерью, притворно кусала руки, не причиняя боли и с осторожностью выставляла когти – понимала: мы – существа более ранимые.
Как особа женского пола Агата оказалась законченной кокеткой. Ей не нравилось, когда на нее долго не обращали внимания. Если я длительное время сидела за компьютером, она запрыгивала на стол и садилась передо мной, заслоняя экран: «Вот она – я, не хуже того, на что ты пялишься уже два часа», – говорил весь ее вид. Когда мы все собирались на кухне и живо общались между собой, Агатка нервничала и начинала кампанию по привлечению к себе особого внимания. Она расхаживала по столам, нюхала кастрюли и сковородки на печке, пытаясь залезть в них лапой, и добивалась того, что мы наконец-то отвлекались от своих разговоров и начинали на нее покрикивать и одергивать ее. Она не торопилась спрыгивать, так как знала, что из-за стола никто моментально не вскочит. Но если кто-то все-таки поднимался, чтобы прогнать ее, – в два прыжка оказывалась на холодильнике и оттуда прыгала на кухонные шкафы – выше уже некуда. Со шкафов высокомерно посматривала на нас: «Ну, что вы со мной сделаете?» Своего добилась.
Ее прыгучесть была поразительной. Прекрасно ловила мух, делая невообразимые кульбиты в воздухе. И самое удивительное – она с разных позиций запрыгивала к нам на плечи. Побывать с утра на чьих-нибудь плечах было важным ритуалом в ее жизни, настолько важным, что она с утра устраивала настоящую охоту на нас. Запрыгнув на стул или кровать, начинала, перебирая лапами, целиться своим желтым глазом, потом в один прыжок оказывалась на плечах. Если я отходила и не давала ей возможности прыгнуть – гонялась за мной. Запрыгнув, тут же начинала ласково тереться мохнатой мордочкой о щеку и громко мурлыкать, потом удобно устраивалась, продолжая умиротворенно мурчать. Она могла и с пола запрыгнуть, но для этого нужно было раскрыть руки и сказать, ей:
– Ну, ладно, прыгай!
Тогда она прыгала сначала на руки, а потом перебиралась на плечи. Могла запрыгнуть сзади, как настоящая охотница. Разлегшись на плечах, наблюдала за всем, что я делала. С любопытством вертела мордочкой, потом более активно подключалась к делам: лапкой пыталась зацепить все, что я держала или перемещала. Если я садилась завтракать, то опять же лапами лезла в творог, кефир.
– Агатик, я тебя всю накормила!» – объясняла я кошке.
Поскольку Андрей встает всегда раньше всех, то первым кошка начинала доставать его:
– Она сидит у меня на шее по утрам, – жаловался Андрей. Плечи у него были все исцарапаны. О том, что она претендовала на особое отношение к плечам Андрея, свидетельствовал забавный случай. Как-то я разминала его плечи. Агата тут же появилась и с недовольным «мр!» запрыгнула на плечи Андрея. Неодобрительно взглянула на меня: «Дескать мол, это мое, что ты тут самовольничаешь». Разлеглась на плечах и преданно замурчала.
Выпрашивала еду она особыми звуками. Если хотела есть, то с утра заводила: «Ма-а!» «Ма-а!» В итоге получалось: «Мама!». Меня это умиляло. Ее «Ма-а!» сигнализировало и о желании оказаться на нашей шее.
Поначалу привычка запрыгивать на плечи нас умиляла, потом доставала, ну а потом обернулась скандалом дворового значения, поскольку Агата нанесла ранение полковнику Мигде, живущему в нашем подъезде несколькими этажами выше.
Произошло это потому, что Агатке очень захотелось гулять. Заоконный мир вызывал у Агаты трепетное волнение: оттуда доносились незнакомые запахи, звуки, там свободно гуляли коты и кошки. Словно дразня ее, они рассаживались под окном, и начиналась кошачья медитация. Временами Агата решительно нацеливалась на клумбу под окном. Но прыгнуть боялась: расстояние от окна нашего первого этажа до земли – метра два с лишним. Когда мы оттаскивали ее и закрывали окно, – долго возбужденно мяукала, будто жаловалась, и просилась на улицу. Но один раз прыгнула с подоконника – не на землю, а на плечи Андрея, который стоял под окном и манил ее к себе. И после этого она всякий раз прыгала ему на плечи, когда он звал ее. Андрей немножко гулял с ней во дворе и возвращал на подоконник. Потом уже, чтоб оказаться на улице, она пыталась прыгать на всех, кто останавливался под окном: на соседку, с которой я разговаривала через открытое окно, на детей, которые подходили, чтобы посмотреть на кошку, висящую на подоконнике:
– Отойдите, прыгнет на вас, – предупреждали мы.
И вот как-то я сидела в своей комнате, и вдруг услышала шум и истошные вопли Агаты, которые раздавались явно с улицы, из-под окна. Предчувствуя недоброе, выглянула на улицу. Агатка металась под нашими окнами. Напротив стоял полковник Мигда, зажав рукой ухо и страдальчески сморщив лицо. С полдесятка детей окружили полковника.
– Агатка! Ты выпрыгнула!? – рявкнула я.
Окно на кухне осталось открытым.
– Так это ваша кошка?! – спросил полковник.
– Да, наша.
– Она у вас не больная, нормальная?
Я все поняла.
– Нормальная. Она на вас прыгнула? – вопрос прозвучал очень глупо. – Вы стояли под окном?
– Нет, проходил.
– Она вон как поцарапала-то человека, – укоризненно сказала бабушка, стоящая рядом с детьми.
– Сейчас ее заберу!
Я помчалась во двор. Подошла к полковнику. Виновато спросила:
– Сильно она вас поцарапала?
Полковник отнял ладонь – по уху струилась жирная струя крови.
– Ух, ты! – я не на шутку испугалась.
Хорошо, что у полковника оказались военная закалка и мягкий характер, а так ведь и до суда можно было дело довести.
– Да ничего, – сказал он мне, когда я в волнении начала лепетать:
– Простите, ради Бога! Мы теперь уже следить за этим будем… Мы…мы ее накажем!
Я не стала объяснять полковнику, что кошка просто хотела погулять, это сделало бы положение еще более нелепым.
Агатку я не наказала. Никак не могла переварить сюрреалистическую ситуацию: черная кошка прыгает из окна на полковника, проходящего мимо, и наносит ему кровавые раны, очевидно, при попытке полковника сбросить ее с себя.
Мы уже не оставляем настежь открытыми окна.
Агата и теперь не утратила ни своих прежних привычек, ни былой резвости. И еще ближе продвинулась по пути от кошки к человеку. Это самая необычная кошечка из тех, которых мне довелось встретить.