И ВЕЧНЫЙ БОЙ…
Он лежал, вжавшись в борозду. Хотелось сплющиться и совсем провалиться под землю, чтобы не видеть творившегося ада, не слышать звуков смерти, какофонией звучавших и слева, и справа, и над головой. «Неужели это конец? Обидно, повоевать не успел, ни одного фрица еще не уничтожил… И вот на тебе, гибнуть в первом бою. Черт, – ругнулся про себя, – хотя бы чуть позже…»
Пули, как горох, брошенный с размаху, сыпались вокруг, впиваясь в землю. И самолеты над головой чуть не на бреющем полете стригли землю пулеметными очередями.
А ведь все началось так обнадеживающе.
Думал, что рванут солдаты и он вместе с ними после громкого командирского: «Вперед, за Родину!» – и сметут фашистские ряды.
Правда, сначала единой силой поднялись и – вперед на врага. И Степан со всеми, возбужденный, «ура» кричит. Но видит: один солдат упал, потом – будто споткнулся и тяжело рухнул на землю другой. Степан же вперед бежит, стреляет. И вдруг как вкопанный остановился. Видит: один остался, никого рядом нет, никто не стреляет. Вот тут страх его и одолел. А немцы продолжают молотить из пулеметов. Упал Степан на землю: что один с винтовочкой-то против этой силы сделаешь…
– В этой ситуации одной необдуманной храбрости мало было, – рассказывал Степан Григорьевич, – мы же сами прекрасно видели, как немец готовился к бою. Когда фашисты на высотке засели, им с самолетов подбрасывали продукты, оружие. Основательно они там окопались. Вот и попробуй возьми их на одно ура. Правда, перед атакой наши катюши хорошо пропахали высотку. Но их скоро засекли и из дальнобойных – по ним… Да и тактическую ошибку допустили, решив зайти с тылу. А немцы-то круговую оборону заняли.
Этот бой – первый для Степана Хохули – навечно вписан в историю. Отсюда в сорок втором дивизия, в которой воевал сибиряк, одной из первых начала бои за великий город. Мы знаем, что не на жизнь, а на смерть велись они.
– И вот лежу я на поле, – продолжает Степан Григорьевич, – и о чем, думаете, мысли? Конечно, что конец мой пришел. Говорят, что в такие моменты – вся жизнь перед глазами. Вся – не вся, только подумалось с горечью, что вот своих пацанов малолетних не увижу больше. Марфушу не обниму… Но из головы и другая мысль не выходит: толь¬ко винтовку не бросать. Уцепился за нее мертвой хваткой. Голову ни на сантиметр поднять не могу. Слышу, кто-то кричит: «Опять немецкий стервец летит!» Совсем я в землю вжался. Вдруг резануло по спине и голове. Ну, думаю, все, конец… Прощайте, родные и близкие. Жду, ког¬да смерть наступит. Но она что-то не торопилась, только сильно жгло в тех местах, где резануло. Зло взяло: сколько же здесь валяться? Решил: пан или пропал. Подхватился и с винтовкой по полю вперед… А пули продолжают вокруг жужжать, как осы.
Но, видно, не судьба… Ни одна не настигла его. Добежать успел до лога, где медсанчасть расположилась. Тут и силы кончились. По этому ложку раненых до реки переправляли, и по ней – в Сталинград. Правда, в городе долго не задерживали. Степана оттуда в казанский госпиталь отправили. Лежал, поправлялся. А однажды приходит в палату врач:
– Собирайся, Хохуля, тебя в горсовет вызывают.
– Зачем?
– Собирайся, узнаешь…
Поехал. Завели его в один из кабинетов горсовета.
– Вы Хохуля Степан Григорьевич? – спрашивают.
– Так точно! – по-военному громко и четко отвечает.
– Нам поручено вручить вам орден Трудового Красного Знамени. Прикрепили награду на гимнастерку, поздравили. А он никак в себя прийти не может. Когда в госпиталь вернулся, увидели его высокую награду и шутить стали:
– Ну ты даешь, Хохуля! Вроде бы на фронте воюешь, а награды за труд получаешь. Хоть опытом поделись, как его, орден-то, заработал?
И тут же поздравлять начали. А он в ответ:
– Давайте всем гуртом после войны к нам, в Сибирь. В шахту сво¬жу, вот и покажу, как там ордена зарабатывают.
* * *
А свой первый спуск в шахту он до малых деталей помнил. Как и первый свой бой. Вели его по темным штрекам. И все больше на четвереньках продвигались. Кровля потрескивала, как огромная лучина.
«Матерь Божия, будто в преисподней! – подумалось. – Куда ж меня черт дернул сунуться?! Работал бы в своей деревне, землю пахал бы, ан, потянуло на большие заработки…»
А соблазнил их, двадцать пять деревенских парней, вербовщик из города. Золотые горы наобещал. Тогда такие вербовщики-агитаторы по всей России разъезжали. В основном по деревням. Тогда-то в деревне народу больше жило. А в городах, на новых шахтах, заводах, стройках рук рабочих не хватало.
– Хотя мы тогда уже жить неплохо стали. Двух лошадей купили, плуг, – рассказывает Степан Григорьевич, – дом, правда, мазаный по¬ставили. И корова-кормилица была. Но, подумал, авось в городе день¬жат заработаю, да еще что-нибудь прикупим. До меня еще один брат завербовался в город на строительство железной дороги. Ну и я в город подался.
Привезли деревенских парней в шахтерский город, поселили в об-щежитии. Спецовки выдали. И без всякой учебы – в забой.
«Работай, не ленись, всему и научишься…» – таков был первый урок будущего горняка. Тогда еще` в городе шахта 1-6 действовала, но добирали в ней уже последние тонны угля. Выработки были невысо¬кие, сдавленные.
– На коленях ползу, а лесина, к ноге привязаная, за мной тянет¬ся. Когда получил первую зарплату, сразу решил приодеться, молодой же был. Купил брюки, пиджак, чтобы по-городскому выглядеть. Деньги-то на этом и кончились. Какие там обещанные заработки, – смеется Степан Григорьевич, – пятьдесят-семьдесят рублей. Иной раз ползешь, как гусеница, медленно, с привязанным бревном, времени уйма для размышлений.
И вспоминались тогда ему вольный деревенский простор, солнце яркое. Как мальчишкой пылил ранним утром по деревенской улице бо¬сой, коров бичем подстегивал. Как нелегко ему было, десятилетнему пацану, батрачить на соседа-кулака. И все равно счастье в сердечке жило. В лесок загонит коров, сядет под березку, слушает, как листья шелестят, будто меж собой шепчутся. Смотрит, как вокруг муравьишки-трудяги туда-сюда снуют. Глаза прищурит и видит, как солнце сквозь листву потоки теплых лучей пропускает. Сплошная благодать в душе.
А здесь, в шахте, хоть закрой, хоть открой во всю ширь глаза, – сплошная темень. Только издалека голоса навалоотбойщиков глухо до-носятся.
А на-гора поднимется – и опять жизнь хороша! Радостно становится и все забывается. Молодежь в городе интересная жила, активная. До всего парням и девчатам дело было. В комсомол многие вступали. Вот и Степана уговорили. Да, собственно, уговаривать не пришлось. Ему самому хотелось поближе сойтись с этими девчатами в косынках да энергичными коротко стрижеными парнями.
Прибегут, бывало:
– Давай, Степа, скорее одевайся, лес привезли, айда на разгрузку!
После смены, кажется, ни рукой, ни ногой шевельнуть не в силах, позовут – вскочит с постели, рубаху на себя быстро натянет и бегом в тупик. Весело идет работа, и усталость как рукой снимает.
Степан был парнем серьезным, рассудительным. Когда навалоот-бойщиком стал (уже при переводе на шахту 5-7, потом переименовали ее в «Судженскую»), предложили ему бригадирство.
– Ну, Хохуля, возглавишь бригаду? – спросили начальники.
Спро¬сили с такой интонацией, будто его ответ им совсем не нужен и за него все давно решено. Так вот и стал бригадиром комсомольской. Правда, тогда бригады были не такие, как потом, когда в составе их значилось по семьдесят-восемьдесят процентов комсомольцев. Тогда их вместе с бригадиром всего трое было.
В работе стал Степан свою деревню забывать. Правда, еще где-то в затаенном уголке сердца таилась тоска по деревенским просторам. Но уже не такая острая. Пробивалась, когда мать да братьев вспоминал. Когда отпуск подошел, решил их навестить. Подарков накупил всем. Мать увидела сына в пиджаке, в брюках, обрадовалась несказанно: сынок в жизни устроился, что еще матери надо… Всегда боялась, что без отцовского слова да примера (отец в четырнадцатом году погиб на империалистической войне) дети, а их было пятеро, непутевыми вырастут. Тяжело матери пришлось, потому и батрачили с малолетства. И вот выросли людьми.
На третий день гостевания Степан заявил:
– Я жениться надумал…
– Да кого же выбрать успел, сынок? – всплеснула руками мать.
– Марфушу…
– Марфушу! – ахнула мать. – Сынок, так она ж с другим любится…
– Все равно пойдем сватать! – твердо сказал Степан.
А Марфуша взяла да заартачилась. Не потому, что Степан не нравился. Знались они давно. Когда, бывало, у его матери соберется дере¬венская молодежь на вечерку, она нет-нет да и стрельнет на Степку глазом. И тот в ответ тоже. Но решение Степана уехать в город развело их, так и не дав времени на любовь.
А тут, видите ли, явился, уговаривает. Но поартачилась-поартачилась, и пошли они в сельсовет, где их и расписали. А через два дня повез Степан в город и свою жену.
Жили поначалу у двоюродного брата. Потом шахта выделила пе-редовому бригадиру небольшую квартиру. Не каждому такое счастье выпадало. Но слава о Степане, его трудовых достижениях уже весь город облетела.
Помнит Степан Григорьевич и свою первую премию. Несет он ее, а эта премия на всю округу визжит – поросенком живым наградили. По тем временам эта награда большую ценность имела. Потом корову дали, сапогами награждали, велосипедом.
Стал Степан Григорьевич совсем городским. Семья выросла. Дочь Нина, сыновья Володя и Витя пополнили ее. Все ладно да хорошо шло у Хохули старшего. А тут еще путевкой наградили в Бердский санаторий. Первый раз поехал шахтер отдыхать по-культурному. Всей семьей провожали. Вместе с ним по путевке поехал и секретарь парткома шах¬ты Юхов. Но не успели они наотдыхаться. Страшная весть о нападении фашистской Германии застала их здесь.
– Вот, Степан, и закончились золотые денечки, – сказал, уезжая, Юхов.
Через два дня уехал домой и Степан. Он получил бронь. Фронту нужен был уголь. Как и всюду в стране, на шахте каждый работал за троих. Не щадили себя, чувствуя виноватыми перед теми, кто с оружи¬ем в руках бил фашистов: вот, мол, мы в тылу, а они воюют, жизни свои отдают. Хотя в тылу было не легче, только разве что пули над головой не свистели.
В марте сорок второго ушел на фронт и Степан. Маруся (так уже на городской манер называл жену Степан) со всеми детьми провожала его на вокзале. Долго еще, добираясь до фронта, в ушах его стоял плач детей и жены. Вспоминал, как детишки цеплялись за его штаны, реве¬ли во весь голос, да так, что и он не выдержал, всплакнул. Сердце разрывалось от сознания: кто знает, может, в последний раз обнимал их.
* * *
Подсказывала бы жизнь, где и куда нам очередной шаг сделать, какой бой будет первым и какой последним. Ведь вся наша жизнь – вечная борьба: за счастье детей, за доброту, за честь, за свое здоровье и за здоровье родных…
Те бои, сороковых, были за свободу Родины, то есть свободу родных и близких людей.
После госпиталя, где его нашла награда за труд, Степан Хохуля по¬пал в Москву, откуда потом вновь в составе стрелковой дивизии воевал под Смоленском. В болотистых местах солдаты сутками лежали в воде. А потом было наступление на Смоленск.
– Ох, и бои были! – вспоминал Степан Григорьевич. – Особенно танковые. Танки шли – неба не было видно от пыли. А мы – за ними. Однажды, уже на подходе к Смоленску, шли пехотинцы по дороге Москва – Юхно.
– С дороги – ни на шаг в сторону, – предупредили солдат, – зами-нировано.
Но нашелся один непонятливый. Шагнул за линию дороги. Грохнул взрыв. Да если бы один погиб. Взрыв унес жизни нескольких человек. У Хохули вырвало кусок сапога и палец на ноге срезало. Второй осколок метил прямо в сердце, да угасил свою силу, пробивая доку¬менты, фотографии, письма родных и партийный билет. Они плотным препятствием легли на пути осколка.
Про партийный билет особый рассказ. Получал его Хохуля еще до войны. Вызвал его секретарь партийной организации шахты и говорит:
– Ну что, Степан Григорьевич, ты у нас отменный работник, человек честный, не думаешь в партию вступать?
– Надо бы, – отвечает, – честно, думал уже. Только вот грамоты маловато. Только кое-как писать научился…
– Ну, это не самое главное, – успокоил секретарь, – главное, чтобы душа была партийной…
Оформили, какие нужно было, бумаги. И в один из дней поехали в городской комитет партии. По дороге Степан очень волновался. А как перед членами бюро встал, совсем растерялся, как малой мальчишка. И посыпались вопросы: кто в какой стране секретарем компартии яв¬ляется, какая власть там-то и там… А он от волнения и ответить не может. Так вот и не приняли в партию как политически неграмотного. Стыдобушка жуткая одолела Степана. Решил: нет, в партию все равно вступлю, не таков Степан Хохуля, чтобы отступать. Когда в следующий раз стали задавать вопросы, он на все ответил, не стоял немым перед членами бюро. Пусть и не так грамотно ответил, но по существу.
После осколочного ранения, залитый кровью билет сменили на новый. Но навечно осталась в сердце память о том первом билете.
На фронт после госпиталя Степан уже не вернулся. Служил в составе войск МВД.
Семья его в годы войны вновь перебралась в деревню. Там полегче выживалось. Марфа работала дояркой, скотину держали. И взрослые, и детишки сыты были на деревенских харчах.
Но вот отгремели последние залпы войны. Солдат вернулся домой. И сразу пошел на шахту «Физкультурник». Узнал, возможно ли кварти¬ру тут получить. Пообещали. И тогда уж к семье поехал. И как только зашел в избу, ребятишки кинулись навстречу: «Папка, папка вернулся!». Аж завизжали от радости, переполнявшей детские сердечки. А Марфа уже бежит:
– Степа, Степушка! Дождались!
Как водится, собрались, стол в горнице накрыли. А брат Иван уговаривать стал:
– А что, Степан, бросай-ка ты свою шахту да на родину… Будем вместе жить. Мужиков войной покосило, и твои руки ох как бы пригодились в деревне. Работы – непочатый край, любую, какая душе угодна, выбирай…
Призадумался Степан. После пережитого, может, и впрямь душе отдых дать, к землице вернуться, на вольный воздух, хлеб сеять, живность растить. Да вмиг оборвались мечты, когда о шахте вспомнил:
– Нет, – заявил, – шахтер я, ехать надо…
Сначала на чужой квартире жили. Позже от шахты дом получили. Хорошо и счастливо зажила семья. Опять слава о Степане Хохуле, бригадире лучшей проходческой бригады, разнеслась. Вот и вто¬рой орден Трудового Красного Знамени получил. Знак «Шахтерская слава» III степени. Прибавлялись награды, и семья росла. Еще двое сыновей родилось. Стал отец подумывать о том, чтобы для кого-нибудь из них рядом дом поставить, чтобы старость с Марфушей не одним доживать. Усадьба большая была. На ней он еще один домик построил.
И стояли они рядом, как отец и сын. Один – большой, другой – по-меньше. Оба в зеленый цвет крашены. Окнами друг на друга смотрели. Да только мечты отцовские не сбылись. Разлетелись дети по всему свету, родители помогли им высшее образование получить, и захотели они самостоятельными быть.
Надеялись старики, что хоть старший с ними будет. К тому все вроде бы и шло. Когда вернулся Володя из армии, к отцу с просьбой обратился:
– Пап, я на шахту пойду, ты бы подучил меня…
А Степан Григорьевич к тому времени уже на пенсии был. Но пришлось на шахту вернуться: как сыну не помочь на ноги становиться. Но сын дальше надумал учиться, отцовских уроков мало показалось. Институт окончил. И тоже уехал.
Хотя и разлетелись сыновья, старики одинокими не были. Когда неожиданно смерть унесла Витю, решили, что жене его двух детей не вытянуть, и взяли на воспитание его старшую дочь. Хорошая девчонка выросла. Да любовь рано встретила, замуж выскочила. Ворчит Степан Григорьевич, хотел бы, чтобы она выучилась, специальность приоб¬рела, но… Ворчит, но по глазам видно, что любит свою Таньку. Глаза так и светились, когда о ней говорил. Глаза у него не по возрасту жи¬вые, взгляд пронзительный, живой, как у молодого. Нет в глазах его той блеклости и усталости, какая присуща старикам. Энергия его души в них так и искрится.
– Я, как на пенсию ушел, – говорил он, – решил заняться садоводством, яблони посадил. Душе радость. Да и детям надо хоть немножко помочь.
У него даже и мысли не было, что дети давно самостоятельные, обеспеченные. Для него они оставались такими же мальчишками, как и много лет назад. В душе все равно хранилось чувство долга родителей перед детьми, чувство глубочайшей любви к своим детям.
– Много ли нам со старухой надо?
И почти весь доход с огорода детям раздавали. Надо отдать должное и им. Кто-нибудь из них обязательно летом гостил у родителей. Они видели радость стариков, когда приезжали. И не хотели лишать их этой радости.
Чисто, уютно, тепло было в этом доме. Скромная обстановка, ничего лишнего. Когда я была у них в гостях, хозяин с грустью смотрел в окно, разукрашенное изморозью:
– Яблони вот не дают урожая, – сетовал, – померзли. Да и то сказать, какой я садовод. Шахтер…
Яблоньки высокие, стройные выросли. Яблок не давали, но не срубал яблони хозяин. Разве важен только урожай? Главное, весной они красавицами становились, как невесты в нежно-розовом наряде. Зелеными листьями все лето шумели и напоминали хозяину тот лесок, где он мальчишкой-пастушком скот чужой пас. И те сады, что проходили военными дорогами солдаты сороковых. А может, оживал в душе тот сладостный миг, когда, выезжая на-гора, до безумия радовался, вдыхая только ему, шахтеру, известный аромат просто свежего воздуха, аромат жизни.
Он лежал, вжавшись в борозду. Хотелось сплющиться и совсем провалиться под землю, чтобы не видеть творившегося ада, не слышать звуков смерти, какофонией звучавших и слева, и справа, и над головой. «Неужели это конец? Обидно, повоевать не успел, ни одного фрица еще не уничтожил… И вот на тебе, гибнуть в первом бою. Черт, – ругнулся про себя, – хотя бы чуть позже…»
Пули, как горох, брошенный с размаху, сыпались вокруг, впиваясь в землю. И самолеты над головой чуть не на бреющем полете стригли землю пулеметными очередями.
А ведь все началось так обнадеживающе.
Думал, что рванут солдаты и он вместе с ними после громкого командирского: «Вперед, за Родину!» – и сметут фашистские ряды.
Правда, сначала единой силой поднялись и – вперед на врага. И Степан со всеми, возбужденный, «ура» кричит. Но видит: один солдат упал, потом – будто споткнулся и тяжело рухнул на землю другой. Степан же вперед бежит, стреляет. И вдруг как вкопанный остановился. Видит: один остался, никого рядом нет, никто не стреляет. Вот тут страх его и одолел. А немцы продолжают молотить из пулеметов. Упал Степан на землю: что один с винтовочкой-то против этой силы сделаешь…
– В этой ситуации одной необдуманной храбрости мало было, – рассказывал Степан Григорьевич, – мы же сами прекрасно видели, как немец готовился к бою. Когда фашисты на высотке засели, им с самолетов подбрасывали продукты, оружие. Основательно они там окопались. Вот и попробуй возьми их на одно ура. Правда, перед атакой наши катюши хорошо пропахали высотку. Но их скоро засекли и из дальнобойных – по ним… Да и тактическую ошибку допустили, решив зайти с тылу. А немцы-то круговую оборону заняли.
Этот бой – первый для Степана Хохули – навечно вписан в историю. Отсюда в сорок втором дивизия, в которой воевал сибиряк, одной из первых начала бои за великий город. Мы знаем, что не на жизнь, а на смерть велись они.
– И вот лежу я на поле, – продолжает Степан Григорьевич, – и о чем, думаете, мысли? Конечно, что конец мой пришел. Говорят, что в такие моменты – вся жизнь перед глазами. Вся – не вся, только подумалось с горечью, что вот своих пацанов малолетних не увижу больше. Марфушу не обниму… Но из головы и другая мысль не выходит: толь¬ко винтовку не бросать. Уцепился за нее мертвой хваткой. Голову ни на сантиметр поднять не могу. Слышу, кто-то кричит: «Опять немецкий стервец летит!» Совсем я в землю вжался. Вдруг резануло по спине и голове. Ну, думаю, все, конец… Прощайте, родные и близкие. Жду, ког¬да смерть наступит. Но она что-то не торопилась, только сильно жгло в тех местах, где резануло. Зло взяло: сколько же здесь валяться? Решил: пан или пропал. Подхватился и с винтовкой по полю вперед… А пули продолжают вокруг жужжать, как осы.
Но, видно, не судьба… Ни одна не настигла его. Добежать успел до лога, где медсанчасть расположилась. Тут и силы кончились. По этому ложку раненых до реки переправляли, и по ней – в Сталинград. Правда, в городе долго не задерживали. Степана оттуда в казанский госпиталь отправили. Лежал, поправлялся. А однажды приходит в палату врач:
– Собирайся, Хохуля, тебя в горсовет вызывают.
– Зачем?
– Собирайся, узнаешь…
Поехал. Завели его в один из кабинетов горсовета.
– Вы Хохуля Степан Григорьевич? – спрашивают.
– Так точно! – по-военному громко и четко отвечает.
– Нам поручено вручить вам орден Трудового Красного Знамени. Прикрепили награду на гимнастерку, поздравили. А он никак в себя прийти не может. Когда в госпиталь вернулся, увидели его высокую награду и шутить стали:
– Ну ты даешь, Хохуля! Вроде бы на фронте воюешь, а награды за труд получаешь. Хоть опытом поделись, как его, орден-то, заработал?
И тут же поздравлять начали. А он в ответ:
– Давайте всем гуртом после войны к нам, в Сибирь. В шахту сво¬жу, вот и покажу, как там ордена зарабатывают.
* * *
А свой первый спуск в шахту он до малых деталей помнил. Как и первый свой бой. Вели его по темным штрекам. И все больше на четвереньках продвигались. Кровля потрескивала, как огромная лучина.
«Матерь Божия, будто в преисподней! – подумалось. – Куда ж меня черт дернул сунуться?! Работал бы в своей деревне, землю пахал бы, ан, потянуло на большие заработки…»
А соблазнил их, двадцать пять деревенских парней, вербовщик из города. Золотые горы наобещал. Тогда такие вербовщики-агитаторы по всей России разъезжали. В основном по деревням. Тогда-то в деревне народу больше жило. А в городах, на новых шахтах, заводах, стройках рук рабочих не хватало.
– Хотя мы тогда уже жить неплохо стали. Двух лошадей купили, плуг, – рассказывает Степан Григорьевич, – дом, правда, мазаный по¬ставили. И корова-кормилица была. Но, подумал, авось в городе день¬жат заработаю, да еще что-нибудь прикупим. До меня еще один брат завербовался в город на строительство железной дороги. Ну и я в город подался.
Привезли деревенских парней в шахтерский город, поселили в об-щежитии. Спецовки выдали. И без всякой учебы – в забой.
«Работай, не ленись, всему и научишься…» – таков был первый урок будущего горняка. Тогда еще` в городе шахта 1-6 действовала, но добирали в ней уже последние тонны угля. Выработки были невысо¬кие, сдавленные.
– На коленях ползу, а лесина, к ноге привязаная, за мной тянет¬ся. Когда получил первую зарплату, сразу решил приодеться, молодой же был. Купил брюки, пиджак, чтобы по-городскому выглядеть. Деньги-то на этом и кончились. Какие там обещанные заработки, – смеется Степан Григорьевич, – пятьдесят-семьдесят рублей. Иной раз ползешь, как гусеница, медленно, с привязанным бревном, времени уйма для размышлений.
И вспоминались тогда ему вольный деревенский простор, солнце яркое. Как мальчишкой пылил ранним утром по деревенской улице бо¬сой, коров бичем подстегивал. Как нелегко ему было, десятилетнему пацану, батрачить на соседа-кулака. И все равно счастье в сердечке жило. В лесок загонит коров, сядет под березку, слушает, как листья шелестят, будто меж собой шепчутся. Смотрит, как вокруг муравьишки-трудяги туда-сюда снуют. Глаза прищурит и видит, как солнце сквозь листву потоки теплых лучей пропускает. Сплошная благодать в душе.
А здесь, в шахте, хоть закрой, хоть открой во всю ширь глаза, – сплошная темень. Только издалека голоса навалоотбойщиков глухо до-носятся.
А на-гора поднимется – и опять жизнь хороша! Радостно становится и все забывается. Молодежь в городе интересная жила, активная. До всего парням и девчатам дело было. В комсомол многие вступали. Вот и Степана уговорили. Да, собственно, уговаривать не пришлось. Ему самому хотелось поближе сойтись с этими девчатами в косынках да энергичными коротко стрижеными парнями.
Прибегут, бывало:
– Давай, Степа, скорее одевайся, лес привезли, айда на разгрузку!
После смены, кажется, ни рукой, ни ногой шевельнуть не в силах, позовут – вскочит с постели, рубаху на себя быстро натянет и бегом в тупик. Весело идет работа, и усталость как рукой снимает.
Степан был парнем серьезным, рассудительным. Когда навалоот-бойщиком стал (уже при переводе на шахту 5-7, потом переименовали ее в «Судженскую»), предложили ему бригадирство.
– Ну, Хохуля, возглавишь бригаду? – спросили начальники.
Спро¬сили с такой интонацией, будто его ответ им совсем не нужен и за него все давно решено. Так вот и стал бригадиром комсомольской. Правда, тогда бригады были не такие, как потом, когда в составе их значилось по семьдесят-восемьдесят процентов комсомольцев. Тогда их вместе с бригадиром всего трое было.
В работе стал Степан свою деревню забывать. Правда, еще где-то в затаенном уголке сердца таилась тоска по деревенским просторам. Но уже не такая острая. Пробивалась, когда мать да братьев вспоминал. Когда отпуск подошел, решил их навестить. Подарков накупил всем. Мать увидела сына в пиджаке, в брюках, обрадовалась несказанно: сынок в жизни устроился, что еще матери надо… Всегда боялась, что без отцовского слова да примера (отец в четырнадцатом году погиб на империалистической войне) дети, а их было пятеро, непутевыми вырастут. Тяжело матери пришлось, потому и батрачили с малолетства. И вот выросли людьми.
На третий день гостевания Степан заявил:
– Я жениться надумал…
– Да кого же выбрать успел, сынок? – всплеснула руками мать.
– Марфушу…
– Марфушу! – ахнула мать. – Сынок, так она ж с другим любится…
– Все равно пойдем сватать! – твердо сказал Степан.
А Марфуша взяла да заартачилась. Не потому, что Степан не нравился. Знались они давно. Когда, бывало, у его матери соберется дере¬венская молодежь на вечерку, она нет-нет да и стрельнет на Степку глазом. И тот в ответ тоже. Но решение Степана уехать в город развело их, так и не дав времени на любовь.
А тут, видите ли, явился, уговаривает. Но поартачилась-поартачилась, и пошли они в сельсовет, где их и расписали. А через два дня повез Степан в город и свою жену.
Жили поначалу у двоюродного брата. Потом шахта выделила пе-редовому бригадиру небольшую квартиру. Не каждому такое счастье выпадало. Но слава о Степане, его трудовых достижениях уже весь город облетела.
Помнит Степан Григорьевич и свою первую премию. Несет он ее, а эта премия на всю округу визжит – поросенком живым наградили. По тем временам эта награда большую ценность имела. Потом корову дали, сапогами награждали, велосипедом.
Стал Степан Григорьевич совсем городским. Семья выросла. Дочь Нина, сыновья Володя и Витя пополнили ее. Все ладно да хорошо шло у Хохули старшего. А тут еще путевкой наградили в Бердский санаторий. Первый раз поехал шахтер отдыхать по-культурному. Всей семьей провожали. Вместе с ним по путевке поехал и секретарь парткома шах¬ты Юхов. Но не успели они наотдыхаться. Страшная весть о нападении фашистской Германии застала их здесь.
– Вот, Степан, и закончились золотые денечки, – сказал, уезжая, Юхов.
Через два дня уехал домой и Степан. Он получил бронь. Фронту нужен был уголь. Как и всюду в стране, на шахте каждый работал за троих. Не щадили себя, чувствуя виноватыми перед теми, кто с оружи¬ем в руках бил фашистов: вот, мол, мы в тылу, а они воюют, жизни свои отдают. Хотя в тылу было не легче, только разве что пули над головой не свистели.
В марте сорок второго ушел на фронт и Степан. Маруся (так уже на городской манер называл жену Степан) со всеми детьми провожала его на вокзале. Долго еще, добираясь до фронта, в ушах его стоял плач детей и жены. Вспоминал, как детишки цеплялись за его штаны, реве¬ли во весь голос, да так, что и он не выдержал, всплакнул. Сердце разрывалось от сознания: кто знает, может, в последний раз обнимал их.
* * *
Подсказывала бы жизнь, где и куда нам очередной шаг сделать, какой бой будет первым и какой последним. Ведь вся наша жизнь – вечная борьба: за счастье детей, за доброту, за честь, за свое здоровье и за здоровье родных…
Те бои, сороковых, были за свободу Родины, то есть свободу родных и близких людей.
После госпиталя, где его нашла награда за труд, Степан Хохуля по¬пал в Москву, откуда потом вновь в составе стрелковой дивизии воевал под Смоленском. В болотистых местах солдаты сутками лежали в воде. А потом было наступление на Смоленск.
– Ох, и бои были! – вспоминал Степан Григорьевич. – Особенно танковые. Танки шли – неба не было видно от пыли. А мы – за ними. Однажды, уже на подходе к Смоленску, шли пехотинцы по дороге Москва – Юхно.
– С дороги – ни на шаг в сторону, – предупредили солдат, – зами-нировано.
Но нашелся один непонятливый. Шагнул за линию дороги. Грохнул взрыв. Да если бы один погиб. Взрыв унес жизни нескольких человек. У Хохули вырвало кусок сапога и палец на ноге срезало. Второй осколок метил прямо в сердце, да угасил свою силу, пробивая доку¬менты, фотографии, письма родных и партийный билет. Они плотным препятствием легли на пути осколка.
Про партийный билет особый рассказ. Получал его Хохуля еще до войны. Вызвал его секретарь партийной организации шахты и говорит:
– Ну что, Степан Григорьевич, ты у нас отменный работник, человек честный, не думаешь в партию вступать?
– Надо бы, – отвечает, – честно, думал уже. Только вот грамоты маловато. Только кое-как писать научился…
– Ну, это не самое главное, – успокоил секретарь, – главное, чтобы душа была партийной…
Оформили, какие нужно было, бумаги. И в один из дней поехали в городской комитет партии. По дороге Степан очень волновался. А как перед членами бюро встал, совсем растерялся, как малой мальчишка. И посыпались вопросы: кто в какой стране секретарем компартии яв¬ляется, какая власть там-то и там… А он от волнения и ответить не может. Так вот и не приняли в партию как политически неграмотного. Стыдобушка жуткая одолела Степана. Решил: нет, в партию все равно вступлю, не таков Степан Хохуля, чтобы отступать. Когда в следующий раз стали задавать вопросы, он на все ответил, не стоял немым перед членами бюро. Пусть и не так грамотно ответил, но по существу.
После осколочного ранения, залитый кровью билет сменили на новый. Но навечно осталась в сердце память о том первом билете.
На фронт после госпиталя Степан уже не вернулся. Служил в составе войск МВД.
Семья его в годы войны вновь перебралась в деревню. Там полегче выживалось. Марфа работала дояркой, скотину держали. И взрослые, и детишки сыты были на деревенских харчах.
Но вот отгремели последние залпы войны. Солдат вернулся домой. И сразу пошел на шахту «Физкультурник». Узнал, возможно ли кварти¬ру тут получить. Пообещали. И тогда уж к семье поехал. И как только зашел в избу, ребятишки кинулись навстречу: «Папка, папка вернулся!». Аж завизжали от радости, переполнявшей детские сердечки. А Марфа уже бежит:
– Степа, Степушка! Дождались!
Как водится, собрались, стол в горнице накрыли. А брат Иван уговаривать стал:
– А что, Степан, бросай-ка ты свою шахту да на родину… Будем вместе жить. Мужиков войной покосило, и твои руки ох как бы пригодились в деревне. Работы – непочатый край, любую, какая душе угодна, выбирай…
Призадумался Степан. После пережитого, может, и впрямь душе отдых дать, к землице вернуться, на вольный воздух, хлеб сеять, живность растить. Да вмиг оборвались мечты, когда о шахте вспомнил:
– Нет, – заявил, – шахтер я, ехать надо…
Сначала на чужой квартире жили. Позже от шахты дом получили. Хорошо и счастливо зажила семья. Опять слава о Степане Хохуле, бригадире лучшей проходческой бригады, разнеслась. Вот и вто¬рой орден Трудового Красного Знамени получил. Знак «Шахтерская слава» III степени. Прибавлялись награды, и семья росла. Еще двое сыновей родилось. Стал отец подумывать о том, чтобы для кого-нибудь из них рядом дом поставить, чтобы старость с Марфушей не одним доживать. Усадьба большая была. На ней он еще один домик построил.
И стояли они рядом, как отец и сын. Один – большой, другой – по-меньше. Оба в зеленый цвет крашены. Окнами друг на друга смотрели. Да только мечты отцовские не сбылись. Разлетелись дети по всему свету, родители помогли им высшее образование получить, и захотели они самостоятельными быть.
Надеялись старики, что хоть старший с ними будет. К тому все вроде бы и шло. Когда вернулся Володя из армии, к отцу с просьбой обратился:
– Пап, я на шахту пойду, ты бы подучил меня…
А Степан Григорьевич к тому времени уже на пенсии был. Но пришлось на шахту вернуться: как сыну не помочь на ноги становиться. Но сын дальше надумал учиться, отцовских уроков мало показалось. Институт окончил. И тоже уехал.
Хотя и разлетелись сыновья, старики одинокими не были. Когда неожиданно смерть унесла Витю, решили, что жене его двух детей не вытянуть, и взяли на воспитание его старшую дочь. Хорошая девчонка выросла. Да любовь рано встретила, замуж выскочила. Ворчит Степан Григорьевич, хотел бы, чтобы она выучилась, специальность приоб¬рела, но… Ворчит, но по глазам видно, что любит свою Таньку. Глаза так и светились, когда о ней говорил. Глаза у него не по возрасту жи¬вые, взгляд пронзительный, живой, как у молодого. Нет в глазах его той блеклости и усталости, какая присуща старикам. Энергия его души в них так и искрится.
– Я, как на пенсию ушел, – говорил он, – решил заняться садоводством, яблони посадил. Душе радость. Да и детям надо хоть немножко помочь.
У него даже и мысли не было, что дети давно самостоятельные, обеспеченные. Для него они оставались такими же мальчишками, как и много лет назад. В душе все равно хранилось чувство долга родителей перед детьми, чувство глубочайшей любви к своим детям.
– Много ли нам со старухой надо?
И почти весь доход с огорода детям раздавали. Надо отдать должное и им. Кто-нибудь из них обязательно летом гостил у родителей. Они видели радость стариков, когда приезжали. И не хотели лишать их этой радости.
Чисто, уютно, тепло было в этом доме. Скромная обстановка, ничего лишнего. Когда я была у них в гостях, хозяин с грустью смотрел в окно, разукрашенное изморозью:
– Яблони вот не дают урожая, – сетовал, – померзли. Да и то сказать, какой я садовод. Шахтер…
Яблоньки высокие, стройные выросли. Яблок не давали, но не срубал яблони хозяин. Разве важен только урожай? Главное, весной они красавицами становились, как невесты в нежно-розовом наряде. Зелеными листьями все лето шумели и напоминали хозяину тот лесок, где он мальчишкой-пастушком скот чужой пас. И те сады, что проходили военными дорогами солдаты сороковых. А может, оживал в душе тот сладостный миг, когда, выезжая на-гора, до безумия радовался, вдыхая только ему, шахтеру, известный аромат просто свежего воздуха, аромат жизни.
| Далее