Василий Трофимов сидел на каменной ступеньке лестницы перед входом в здание Центрального рынка и ждал клиентов. Рядом стояла его грузовая тележка, смонтированная из детской коляски, и детской же ванночки, оклеенной с внешней стороны для красоты старой кухонной клеёнкой с цветами. На дне ванночки лежал аккуратно свёрнутый восьмёркой шпагат, на случай габаритного груза.
День был холодный, пасмурной и невезучий. К Василию подходили, в основном, древние старушки, всю поклажу которых составлял полиэтиленовый пакет с картошкой и какими-нибудь овощами, вроде морковки и свёклы.
Из пакета изредка торчала пара обрезанных говяжьих костей на суп или завёрнутая в старую газету разная увядшая зелень: петрушка, укроп, хреновые листья и всякая другая ерунда, название которой Василий не помнил. Всё это добро продавцы обычно отдавали бедным бесплатно. Старушки останавливались в нескольких шагах от тележки, некоторое время изучали незнакомый им транспорт, прикидывая, можно ли доверить ему своё богатство. Наконец, решившись, очень вежливо и осторожно спрашивали Василия, не возьмётся ли он подвезти их покупки и сколько это будет стоить?
Для него груз был, конечно, ничтожный и можно было бы подвезти из уважения к возрасту бабушек, но адрес они называли такой дальний, что туда не то что пешком, на трамвае надо было пилить не меньше часа. А совершать такой подвиг за скупое пенсионное вознаграждение Василий не собирался. Он хоть и был в юности пионером и комсомольцем, по-настоящему гуманистом стать не успел и вежливо отказывался, ссылаясь на то, что уже заказан. Старушки извинялись и со вздохом отходили в сторону. Василий слегка менял положение тела, так, чтобы не сдвинуться с нагретого места, и продолжал терпеливо ждать достойных клиентов.
От нечего делать в голову лезли всякие мысли, беспорядочные и необязательные. Двадцать пять лет он работал автослесарем в заводском гараже и жил в одной из хрущевок, построенных хозспособом рядом с заводом. На одной площадке с ним жил бригадир, который тоже был автослесарем, но с незаконченным средне-техническим образованием. За пьянку его выгнали с четвёртого курса автодорожного техникума.
Бригажир здорово умел втюхивать мастеру при составлении нарядов всю сделанную и не сделанную работу. Иногда обещал с получки бутылку, а чаще пользовался авторитетом своего непрерывного рабочего стажа.
Василий немного завидовал ему, потому что сам не обладал таким нужным в жизни талантом. Видимо, по этой причине Василию не только никогда не предлагали места даже самого маленького начальника, но и в цехком не выбирали ни разу. В молодости он переживал по этому поводу, а потом привык.
Мастерами в гараже работали, как правило, молодые ребята и не подолгу. Ровно столько, сколько проходило от получения диплома об окончании техникума до повестки в военкомат. Это продолжалось обычно три-четыре месяца, иногда полгода, но по году до армии молодые специалисты никогда не задерживались.
В гараже была своя традиция, неизвестно как и когда возникшая, но почитаемая не меньше, чем октябрьские праздники, и иногда с ними совпадавшая. Откосить от неё было нельзя, не потеряв лица в глазах рабочего коллектива и не оставив по себе недоброй памяти.
Такие случаи, если и бывали, то очень давно, в седые времена, как любили острить работяги, ещё до исторического материализма. По крайней мере, Василий, который пришёл в гараж сразу после ремеслухи и считался четвёртым среди ветеранов, такого случая не припоминал.
Обычно вновь прибывшего молодого мастера начинали исподволь подготавливать к этому дню, как индейца к инаугурации.
Ему ненавязчиво внушали, что уходить в армию без торжественного прощания, без советов и пожеланий стариков не только стрёмно, как теперь говорят молодые, но, вообще, по-скобарски... Не по-пацански, одним словом.
Без этого, мол, за всю службу ни одной лычки на погоны не упадёт, да и сержанта к дембелю не получишь. Только наряды, гальюны чистить будешь получать вне очереди…
А, по-хорошему, чтобы этого не случилось, не много и надо. Чувствуешь, что вот-вот повестку должны принести, с получки купи четыре пузыря, чтобы на весь коллектив и чтобы не бегать… Заначь их где-нибудь в тёмном углу и забудь на время…
За проводы всегда отвечал бригадир. И он, если и дальше хотел остаться бригадиром, о проводах призывников никогда не забывал. Ко времени, по-тихому, в складчину закупал немудрёную выпивку-закуску и накрывал на слесарном верстаке поляну.
И столько за призывника бывало поднято тостов, столько в его адрес сказано тёплых слов, столько пожеланий от всей души сделано, что кому-то на всю жизнь до поминок могло хватить. Проводы всегда проходили очень хорошо, но почему-то всегда так случалось, что, когда у кого-нибудь из стариков на глаза уже наворачивалась горючая слеза и хотелось поднять за призывника самый прочувствованный, самый проникновенный тост, то, как назло, в бутылках оказывалось пусто, и вся присутствующая смена и приглашённый для этого случая начальник участка смущённо опускали глаза…
И тогда призывник, душа которого была размягчена коллективным сочувствием, а глаза повлажневшими от благодарных слёз, быстрыми шагом шёл в тёмный угол, в котором была свалена обтирочная ветошь, быстро и уверенно отрывал спрятанный клад и водружал его на общий стол.
От дружного коллективного вздоха начинали покачиваться и негромко позванивать укреплённые на металлических балках лебёдки. В цехе становилось тихо и сосредоточенно. Потом бригадир разливал всем поровну уже без тостов.
Серьёзно, без балагурства, встретившись глазами с молодым мастером, вчера ещё начальником, а сегодня призывником, мужики одобрительно похлопывали его по плечу и дружески подмигивали: держись, мол, парень, не ты первый, не ты последний.
Но так было до Афгана и до Чечни. . . И не потому, что из этих горячих точек никто вообще не возвращался, а потому что молодых специалистов к ним в гараж с того времени уже не распределяли, военкоматы на всех накладывали своё вето и набиравший силу рынок безжалостно разворовывал кадры. Несколько лет мастером у них был глухой пенсионер Воротило, который не только путём не умел составить нарядов, но и те, которые наспех от балды сочинял начальник участка, не мог подписать, не порвав бумагу.
– Вы что там их, копытом что ли подписываете? – Возмущались в бухгалтерии и задерживали получку. Этим фактом первым начинал возмущаться сам глухой Воротило: что, мол, за порядки, как при царском прижиме. Над ним подсмеивались. Кто-то дал ему прозвище: «Крутой мэн».
Но прошло совсем немного времени, и в гараже перестали подшучивать над стариком, а вскоре слесарям отменили аванс в связи с сокращением в бухгалтерии.
А потом и день получки перестал быть днём приятного ожидания, когда выстояв очередь в кассу, можно было пачечку ассигнаций разложить на три кучки: одну на раздачу долгов, другую на пузырь «одна на троих» с корешами, третью «для дома, для семьи» и, после традиционной «одна на троих», в приподнятом настроении идти домой.
Зарплату стали давать редко и неожиданно, когда она с учётом долгов уже не приносила радости и казалась возмутительно маленькой. А потом и её давать перестали. Волей-неволей все бросились в бизнес. Василий таких способностей за собой не чувствовал и, помня поговорку: «сила солому ломит», сначала хотел пойти грузчиком.
Сила кое-какая у него ещё была, он помнил, как в первые годы после женитьбы ходил по выходным на товарную станцию разгружать вагоны с цементом. Работа была тяжёлая, грязная, но денежная. За ночь по семьдесят, по восемьдесят советских целковых зашибали. А иногда и до сотни догоняли. Такая была жизнь, раза три на халтуру сходишь, баба своих добавит и, глядишь, на толкучке зимние сапоги себе справит. Может, и не на цигейке, но тёплые, вполне приличные сапоги…
Можно было бы и теперь, но кто-то Василию сказал, что в грузчики нынче берут только с высшим образованием. Демократия, бля… Одно дурачьё по-порядку. Хотя как сказать, – страну растащить и рассовать по своим карманам ума хватило.
У Василия была жена Ольга, баба, которую поискать. Не то чтобы жили совсем уж душа в душу, как в сказке, но она умела его понять, когда надо и уступить. Как без этого в семье? Она редко ругалась, даже если он приходил хорошо навеселе, а если с небольшим запахом, вообще не замечала. Правда, для порядка и вроде бы смехом, иногда ворчала, что мог бы и домой принести бутылку, вместе бы и выпили.
– Ты скажи, я сбегаю. Одна нога здесь… – с готовностью говорил Василий.
– Лучше, чтобы обе здесь, – в тон ему отвечала Ольга. – Садись ужинать. Сколько тебя ждать? Остыло всё.
Василий шёл в ванную, мыл руки. Смотрел в зеркало на себя, здорового, ещё не старого, в меру хмельного мужика, которого уважает жена, и был собой и жизнью, в общем, доволен. Хотя беспокоило его, что частенько Ольга ходила по дому, повязанная вокруг поясницы пуховым платком, и не любила, когда муж её спрашивает о здоровье. Отвечала всегда раздражённо:
– А ты видел хоть одну бабу, чтобы совсем здоровая и, вообще, чтобы без недомогания?
– Я тебе что, фершал что ли, чтобы про всех баб знать? – обижался Василий.
– Вот именно, что не фершал, деревня, – вымученно смеялась жена. – Почки. Ты же знаешь…
Про почки Василий действительно давно знал, но, боясь Ольгу расстроить, переживал про себя. Терпел, но иногда не выдерживал, когда видел, что жене становится совсем худо.
– Что ты мне всё почки, почки! Может, что другое, и серьёзно надо лечиться? В платную надо или там на курорт что ли съездить…
Ольга обычно отмалчивалась. Но иногда срывалась.
– А почки, это что, мало? – говорила она сдавленным голосом, стараясь не смотреть на мужа.
* * *
Первые годы у них не было детей, и они даже были рады этому, оба жили в то время в разных общежитиях, и не только заводить детей, просто встречаться было сложно. Василий предложил Ольге снять угол, но она отказалась.
– А как мы будем объяснять хозяевам, что мы муж и жена, а фамилии у нас разные? Нет, я так не могу.
– Чем тебе твоя фамилия не нравится? Первых – как это звучит, чемпионская фамилия, а Трофимовы, они после Ивановых на втором месте. Куда не плюнь, если не в Иванова, то в Трофимова обязательно попадёшь, – подначивал Василий.
– А ты не крути, не виляй хвостом. Не хочешь жениться, скатертью дорога. Ты чем болтать, лучше бы заявление в загс написал.
Расписались по-тихому, без свадьбы. Но и после этого продолжали жить в разных общежитиях. И всегда у Ольги были свои женские причины, то на чужой кровати она не хотела спать, то не могла себе представить, как в чужих стенах будет жить, не имея даже своей тумбочки, своего тазика. Однажды Василий неосторожно пошутил, сказав Ольге, что, проживая в разных общежитиях, они как-то обходятся без этих вещей. Василий никак не мог ожидать такой реакции. Глаза Ольги вдруг стали расширяться и медленно наполняться слезами, пока, наконец, две огромные капли не скатились по её щёкам. Василий хотел Ольгу приобнять, но она отстранила его руку и тихо сказала, задыхаясь:
– Если ты не понимаешь, подавай на развод! И вообще. . .
Василий догадывался, что значит это «вообще», и, чувствуя свою вину, начал активно искать приработок. Вскоре могли понадобиться не только тумбочки и тазики, но и многое другое. К тому моменту, когда Ольга решила ему сказать, что будет матерью, Василий был подготовлен. Он нашёл к основной работе ещё место ночного сторожа в детской больнице на полставки и договорился с комендантом насчёт угла на складе, в котором хранилось больничное бельё. Когда Василий засомневался насчёт белья, комендант его успокоил:
– О санитарии можешь не беспокоиться, всё стерильно. Я вам могу и простыней старых дать, их знаешь сколько понадобится. Они все после прожарки... Один, правда, здесь недостаток, окон нет. Так это, может, и хорошо, пусть твоя баба на воздухе больше с ребёнком гуляет.
* * * Василий был парнем деревенским и в город попал после ремесленного училища. Он жил с родителями и двумя старшими сёстрами в бедном колхозе в северном районе области. После окончания семилетки родители хотели было послать его в соседнее большое село, где была десятилетка и можно было жить на квартире у дальних родственников, но этот вариант сёстры решительно отвергли.
– На какую квартиру? – кричали они хором, перебивая друга.– В батраки хотите отдать парнишку? Быкам хвосты крутить? Мы с сестрёнкой это уже проходили. Ни тебе десятилетки, ни специальности. Вечные телятницы.
– Тогда на курсы трактористов, что ли, – неуверенно предлагал отец.
– Ага, а потом до армии прицепщиком, а в уборку помощником комбайнёра: подай, принеси. Пусть в город едет, в ремесленное училище. И специальность получит и паспорт. В общежитии будет жить, на заводе работать. Потом и мы к нему переберёмся. . .
В общем, всё так и получилось, как предлагали сёстры. Правда, сами они живут не в областном городе, как Василий, а в райцентре. Матери с отцом давно уже нет в живых, да и деревни нет. Как-то Василий ездил в командировку и оказался поблизости от родных мест, заехал в деревню, хотел посмотреть на свой дом и не нашёл его. На улице, где они жили, вместо домов можно было различить только обвалившиеся ямы бывших подполов, густо заросших борщевиком. Грустное было зрелище…
Василий, рассказывая тогда об этом Ольге, так расчувствовался, что она пошутила:
– Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, – и вроде как ни к чему добавила, что у неё-то, мол, почки, ну ещё кое-что, по мелочи, стоит ли из-за этого горевать. Люди без рук, без ног живут, а по телевизору показывали, что почки от живых людей пересаживают. И если что…
– Как это? Наверняка, брешут. Тебе врут, а ты веришь.
– Тебе всё врут, ты по телевизору только футбол смотришь. Вам, мужикам, только выпить да закусить, да потрепаться, – сказала Ольга и внимательно посмотрела на мужа, стараясь отгадать, знает ли он, что уже месяц, как она получила вторую группу инвалидности и не ходит в заводскую столовую, где работала поваром, хотя до пенсии по возрасту ей ещё, как до луны пешком. Целых пять лет…
А Василий узнал об этом от соседки по площадке уже на следующий день, но виду не подал, хотя хорошо был наслышан, что у нас инвалидность сразу за просто так никто не даст, по комиссиям людей будут гонять до постельного режима, чтобы быстрее закруглялись, зря с государства деньги не тянули. Но жене он ничего не сказал, и они с Ольгой, как и прежде, продолжали с утра вместе выходить на работу. Сначала, как обычно, шли рядышком, бок об бок, а потом – она три остановки на автобусе, а он пешком.
Им было хоть и в одну сторону, но ему одну остановку, а ей целых три, так что ездить вместе не было никакого смысла, чего деньги зря выбрасывать. Василий, посадив жену в автобус, шёл обычно быстрым шагом, стараясь перегнать впереди идущих, и к проходной приходил бодрым и в хорошем настроении.
В гараже над этой его привычкой часто подшучивали, куда, мол, друг бежишь-торопишься: если на тот свет, то там кабаков нет.
По-молодости его эта подначка почему-то обижала, а потом он махнул рукой, перестал обращать внимание. Да и подшучивать стали реже. Возможно, потому что «его быстрый шаг» стал не таким уж и быстрым. Подумав об этом, Василий почувствовал, что у него начало поламывать ноги. Его всегда удивляло, что ноги начинают болеть не на ходу, не тогда, когда он стоит за работой, например, за верстаком Василий мог не присесть ни разу за всю смену и всё было нормально, но стоило ему подумать о ногах, начиналась боль и ломота, особенно в коленях.
Однажды Василий решил этим своим наблюдением поделиться со стариком Воротило, считая его в этом отношении человеком сведущим. Воротило в это время как раз нарезал куски арматуры и, загасив резак, наблюдал, как остывают, меняя цвет заготовки. Василий подошёл и встал рядом, ему тоже всегда нравилось смотреть на меняющийся цвет остывающего металла, что-то в этом было завораживающее. Почему-то именно в этот момент он решил спросить у Воротило про ноги. Старик некоторое время удивлённо на него смотрел, потом наклонился к самому уху и рявкнул:
– О бабах надо думать, дурак! И всё пройдёт. – Старик рассмеялся похожим на кряхтение смехом.
Сейчас, вспомнив об этом случае, Василий решил, что Воротило, хоть и посмеялся над ним, но, похоже, был прав. Жизнь на его глазах поворачивалась так, что о бабах совсем перестали думать. От этого все беды. Он это чувствовал. Василий снова подумал об Ольге, о том, какая добрая ему досталась жена, как жалеет его, заботится о нём. Болеет и инвалидность получила, а ходит как будто на работу, а ему не говорит, боится расстроить. Болезни своей стесняется, ещё где-нибудь взялась подрабатывать, дурочка. Василий снова вспомнил рассказ жены о пересадке больным почек от родственников и мысленно спросил себя, смог ли бы он в случае чего… Ему стало стыдно. Он почувствовал, что внутренне не готов к этому.
«А где она подрабатывает, куда ходит?» – вдруг вместо сочувствия и жалости он испытал к жене странную неожиданную ревность, хотя за всю их долгую супружескую жизнь Василий Ольгу не ревновал ни разу. Конечно, он слышал эти присказки, что, мол, если не ревнует, значит, не любит.
Василий к этой народной мудрости относился как к плохому юмору и в компании сам любил придуриваться, говорил, что, мол, если мужик только ревнует, бабе есть смысл задуматься, потому что бог троицу любит: «пьёт, бьёт, ревнует», – и если всё в полном комплекте, значит, порядок, если не в полном, догадайся, мол, сама.
Мужской народ к его шуткам относился равнодушно, а женщины делали вид, что не слышали, и демонстративно отворачивались: «он, значит, не такой? . . да, мужик ты? или вообще?». Василия это забавляло, и он изрекал как бы невпопад и не очень понятно: «а мы по старинке, обойдёмся». В компании шутка Василия не имела успеха, но ему она очень нравилась и, вспоминая реакцию женской половины, он вдруг начинал хохотать, как от щекотки. Ольга этого не одобряла, и, бывало, вполголоса ворчала:
– Кончай дурака из себя корчить, гляди, за умного сойдёшь.
* * *
Сейчас, почувствовав неожиданную тревогу, Василий вдруг понял, что возникла она не от ревности, а скорее от плохого предчувствия.
Ему показалось, что их непутёвый великовозрастный сын Игорь, по домашнему Игруня, как ласково называла его мать, отбывавший четвёртый срок в колонии, на этот раз по очень серьёзной статье, за коллективный грабёж, каким-то образом оказался на свободе. И вряд ли досрочно или по амнистии. «Хотя друганы могли помочь, – думал Василий. – В наше время всё бывает».
В последнем письме, которое они получили из лагеря месяца четыре назад, Игруня писал, что работы на киче совсем нет, зачёт идёт день в день, и до конца срока, как до луны пешком. Сообщал ещё, что жрачка терпимая, и если бы родители сумели ему наладить дачку с чайком и куревом, а лучше бы передали денег, то было бы совсем нормально.
Для родителей Игруня был общим горем, но Ольга, как мать и как женщина, прощала сыну всё и обвиняла только себя и мужа. Недоласкали, недоглядели… Но в конце концов, как это часто бывает, виноват во всём оказался отец. Вначале Василий пытался оправдываться, но кто женщину переубедит.
Он пытался, как мог, Ольгу успокаивать, да и сам в глубине души начинал верить, что их парень, а теперь уже взрослый мужик, перестанет, как молодой, пальцы гнуть, войдёт в колею. На инженера, как мечтал когда-то Василий, Игруне учиться уже поздно, да и не станет он за одной партой с пацанами сидеть… Слесарем или токарем, куда-нибудь на хорошее место, например, в почтовый ящик, с подмоченной биографией тоже вряд ли возьмут, а на стройку с руками оторвут. Там, может, и на каменщика выучится. В конце концов, перебесится. Каждый раз, когда Игруня освобождался, он пытался с ним поговорить по-отцовски. Но разговора не получалось. Пока был помоложе, Игруня кривлялся, нёс блатную околесицу, а постарше стал отцу со смешком во всем поддакивать.
– Ты, конечно, прав отец. Так оно и есть. Надо попробовать…
А кончалась их беседа всегда одинаково.
– Ты, батя, серьёзную тему поднял. Тут без полбанки не разберёшься, только она родная подскажет, как нам справиться с экономическим кризисом.– Игруня начинал медленно одеваться, поглядывая поочерёдно то на отца, то на мать.
– Дай ты ему. Не отстанет ведь, – безнадёжно говорил Василий жене. – Не отстанет…
– Почему же? Отстану, – вор последнего не возьмёт. Вор сам отдаст последнее – Игруня доставал из кармана мятую сотню и подчёркнуто осторожно разглаживал её на краю кухонного стола. – Вот всё, что пока имею. Но не расстраивайтесь, сынок ещё порадует вас. Вы думаете, сын ваш рецидивист, неисправимый вор? Возможно, но по совместительству. В душе я поэт, и талант этот во мне от вас. Вот приду однажды и скажу, прямо так и скажу: «Дорогие родители, денег не хотите ли? Мамке охапку, в шапку, а папке беремя, на время». Чао, родители! – Игруня, хохоча и дурачась, на цыпочках выходил в коридор, неслышно притворив за собой дверь.
– Куда ты? – вскрикивала мать и со слезами падала на диван.
Тогда Василию хотелось догнать и убить сына. Задушить голыми руками, сбросить с лестницы, затоптать, но он, как парализованный, сидел, согнувшись, на стуле и слушал глухие рыданья Ольги.
Подобные представления Игруня устраивал не однажды, но, думая сейчас о сыне, Василий почему-то вспомнил случай с помятой сотней.
Игруня обычно недолго гулял на свободе, дома бывал ещё меньше, но с каждой его новой посадкой веры в то, что сын, наконец, одумается и станет нормальным человеком, оставалось у Василия всё меньше. Но Ольга не теряла надежды.
В первые годы их мучила тоска от невозможности что-то реально изменить в судьбе сына, но тогда ещё молодая душевная сила поддерживала их веру. Сейчас, когда большая часть жизни была прожита, им оставалось надеяться только на чудо. Ольга страстно хотела внучку, которой бы она отдала свою нежность и неистраченную любовь. Часто ей снился ребёнок, которого она качала на руках, но вспомнить утром, кого она видела во сне, мальчика или девочку, Ольга не могла.
– Ему бы хорошую женщину,– часто говорила она мужу, – и он выправится. Он добрый, душевный, – повторяла она и с надеждой поглядывала на Василия. – Ляльку бы им. Нам, – испуганно поправлялась Ольга, – и всё бы было хорошо. Правда ведь, Вася?
Василий согласно кивал. В этот момент, глядя на измученное лицо жены, он и сам снова начинал верить, что такое может случиться.
* * *
В последнее время Василий стал замечать за собой, что он всё чаще думает о том, что уже прошло и чего, в сущности, нельзя ни изменить, ни поправить, ни выбросить, как изношенную спецовку, которую уже невозможно ни отстирать, ни починить.
Спрятав между складами свою «верную подругу», как называла самодельную тележку Ольга, Василий побрёл в сторону дома, не очень сознавая, зачем он это делает, и уже не веря, что сын мог вернуться. И Ольга, скорее всего, дома или на работе. Устроилась прислугой и стесняется ему сказать, а он и так знает. Сочувствие, жалость к жене подкатили к горлу. Дурочка, какая она у меня дурочка, с нежностью подумал он об Ольге. А Игруня, да она бы сразу ему об этом сказала. Он ведь отец, не чужой дядя, и Игруня, какой ни есть, а сын. И, может быть, он, действительно, больше всех виноват, что сын таким вырос. А то, что он сбежал из лагеря, это бред, такое только в сериалах показывают… И в голову это могло придти только с большого похмелья…
Василий с тех пор, как потерял работу, забыл и думать об этом. Его даже кто-то из бывших корешей, тоже потерявших работу, назвал политическим трезвенником.
Дружки по цеху после его очередного отказа сообразить на троих спрашивали, не зашился ли он? И Василий всегда спокойно отвечал.
– Нет, мужики, хуже, – сам себя назначил.
– Как это? – Не понимали его.
– Если весь народ, включая президента, мучается с похмелья, должен же хоть кто-то оставаться трезвым.
Мужики после этого его заявления хохотали дружно, до колик. Политик, мол. А промеж собой решили: отлечили в дурке, вот он и гнёт позитив. Это ненадолго.
День был холодный, пасмурной и невезучий. К Василию подходили, в основном, древние старушки, всю поклажу которых составлял полиэтиленовый пакет с картошкой и какими-нибудь овощами, вроде морковки и свёклы.
Из пакета изредка торчала пара обрезанных говяжьих костей на суп или завёрнутая в старую газету разная увядшая зелень: петрушка, укроп, хреновые листья и всякая другая ерунда, название которой Василий не помнил. Всё это добро продавцы обычно отдавали бедным бесплатно. Старушки останавливались в нескольких шагах от тележки, некоторое время изучали незнакомый им транспорт, прикидывая, можно ли доверить ему своё богатство. Наконец, решившись, очень вежливо и осторожно спрашивали Василия, не возьмётся ли он подвезти их покупки и сколько это будет стоить?
Для него груз был, конечно, ничтожный и можно было бы подвезти из уважения к возрасту бабушек, но адрес они называли такой дальний, что туда не то что пешком, на трамвае надо было пилить не меньше часа. А совершать такой подвиг за скупое пенсионное вознаграждение Василий не собирался. Он хоть и был в юности пионером и комсомольцем, по-настоящему гуманистом стать не успел и вежливо отказывался, ссылаясь на то, что уже заказан. Старушки извинялись и со вздохом отходили в сторону. Василий слегка менял положение тела, так, чтобы не сдвинуться с нагретого места, и продолжал терпеливо ждать достойных клиентов.
От нечего делать в голову лезли всякие мысли, беспорядочные и необязательные. Двадцать пять лет он работал автослесарем в заводском гараже и жил в одной из хрущевок, построенных хозспособом рядом с заводом. На одной площадке с ним жил бригадир, который тоже был автослесарем, но с незаконченным средне-техническим образованием. За пьянку его выгнали с четвёртого курса автодорожного техникума.
Бригажир здорово умел втюхивать мастеру при составлении нарядов всю сделанную и не сделанную работу. Иногда обещал с получки бутылку, а чаще пользовался авторитетом своего непрерывного рабочего стажа.
Василий немного завидовал ему, потому что сам не обладал таким нужным в жизни талантом. Видимо, по этой причине Василию не только никогда не предлагали места даже самого маленького начальника, но и в цехком не выбирали ни разу. В молодости он переживал по этому поводу, а потом привык.
Мастерами в гараже работали, как правило, молодые ребята и не подолгу. Ровно столько, сколько проходило от получения диплома об окончании техникума до повестки в военкомат. Это продолжалось обычно три-четыре месяца, иногда полгода, но по году до армии молодые специалисты никогда не задерживались.
В гараже была своя традиция, неизвестно как и когда возникшая, но почитаемая не меньше, чем октябрьские праздники, и иногда с ними совпадавшая. Откосить от неё было нельзя, не потеряв лица в глазах рабочего коллектива и не оставив по себе недоброй памяти.
Такие случаи, если и бывали, то очень давно, в седые времена, как любили острить работяги, ещё до исторического материализма. По крайней мере, Василий, который пришёл в гараж сразу после ремеслухи и считался четвёртым среди ветеранов, такого случая не припоминал.
Обычно вновь прибывшего молодого мастера начинали исподволь подготавливать к этому дню, как индейца к инаугурации.
Ему ненавязчиво внушали, что уходить в армию без торжественного прощания, без советов и пожеланий стариков не только стрёмно, как теперь говорят молодые, но, вообще, по-скобарски... Не по-пацански, одним словом.
Без этого, мол, за всю службу ни одной лычки на погоны не упадёт, да и сержанта к дембелю не получишь. Только наряды, гальюны чистить будешь получать вне очереди…
А, по-хорошему, чтобы этого не случилось, не много и надо. Чувствуешь, что вот-вот повестку должны принести, с получки купи четыре пузыря, чтобы на весь коллектив и чтобы не бегать… Заначь их где-нибудь в тёмном углу и забудь на время…
За проводы всегда отвечал бригадир. И он, если и дальше хотел остаться бригадиром, о проводах призывников никогда не забывал. Ко времени, по-тихому, в складчину закупал немудрёную выпивку-закуску и накрывал на слесарном верстаке поляну.
И столько за призывника бывало поднято тостов, столько в его адрес сказано тёплых слов, столько пожеланий от всей души сделано, что кому-то на всю жизнь до поминок могло хватить. Проводы всегда проходили очень хорошо, но почему-то всегда так случалось, что, когда у кого-нибудь из стариков на глаза уже наворачивалась горючая слеза и хотелось поднять за призывника самый прочувствованный, самый проникновенный тост, то, как назло, в бутылках оказывалось пусто, и вся присутствующая смена и приглашённый для этого случая начальник участка смущённо опускали глаза…
И тогда призывник, душа которого была размягчена коллективным сочувствием, а глаза повлажневшими от благодарных слёз, быстрыми шагом шёл в тёмный угол, в котором была свалена обтирочная ветошь, быстро и уверенно отрывал спрятанный клад и водружал его на общий стол.
От дружного коллективного вздоха начинали покачиваться и негромко позванивать укреплённые на металлических балках лебёдки. В цехе становилось тихо и сосредоточенно. Потом бригадир разливал всем поровну уже без тостов.
Серьёзно, без балагурства, встретившись глазами с молодым мастером, вчера ещё начальником, а сегодня призывником, мужики одобрительно похлопывали его по плечу и дружески подмигивали: держись, мол, парень, не ты первый, не ты последний.
Но так было до Афгана и до Чечни. . . И не потому, что из этих горячих точек никто вообще не возвращался, а потому что молодых специалистов к ним в гараж с того времени уже не распределяли, военкоматы на всех накладывали своё вето и набиравший силу рынок безжалостно разворовывал кадры. Несколько лет мастером у них был глухой пенсионер Воротило, который не только путём не умел составить нарядов, но и те, которые наспех от балды сочинял начальник участка, не мог подписать, не порвав бумагу.
– Вы что там их, копытом что ли подписываете? – Возмущались в бухгалтерии и задерживали получку. Этим фактом первым начинал возмущаться сам глухой Воротило: что, мол, за порядки, как при царском прижиме. Над ним подсмеивались. Кто-то дал ему прозвище: «Крутой мэн».
Но прошло совсем немного времени, и в гараже перестали подшучивать над стариком, а вскоре слесарям отменили аванс в связи с сокращением в бухгалтерии.
А потом и день получки перестал быть днём приятного ожидания, когда выстояв очередь в кассу, можно было пачечку ассигнаций разложить на три кучки: одну на раздачу долгов, другую на пузырь «одна на троих» с корешами, третью «для дома, для семьи» и, после традиционной «одна на троих», в приподнятом настроении идти домой.
Зарплату стали давать редко и неожиданно, когда она с учётом долгов уже не приносила радости и казалась возмутительно маленькой. А потом и её давать перестали. Волей-неволей все бросились в бизнес. Василий таких способностей за собой не чувствовал и, помня поговорку: «сила солому ломит», сначала хотел пойти грузчиком.
Сила кое-какая у него ещё была, он помнил, как в первые годы после женитьбы ходил по выходным на товарную станцию разгружать вагоны с цементом. Работа была тяжёлая, грязная, но денежная. За ночь по семьдесят, по восемьдесят советских целковых зашибали. А иногда и до сотни догоняли. Такая была жизнь, раза три на халтуру сходишь, баба своих добавит и, глядишь, на толкучке зимние сапоги себе справит. Может, и не на цигейке, но тёплые, вполне приличные сапоги…
Можно было бы и теперь, но кто-то Василию сказал, что в грузчики нынче берут только с высшим образованием. Демократия, бля… Одно дурачьё по-порядку. Хотя как сказать, – страну растащить и рассовать по своим карманам ума хватило.
У Василия была жена Ольга, баба, которую поискать. Не то чтобы жили совсем уж душа в душу, как в сказке, но она умела его понять, когда надо и уступить. Как без этого в семье? Она редко ругалась, даже если он приходил хорошо навеселе, а если с небольшим запахом, вообще не замечала. Правда, для порядка и вроде бы смехом, иногда ворчала, что мог бы и домой принести бутылку, вместе бы и выпили.
– Ты скажи, я сбегаю. Одна нога здесь… – с готовностью говорил Василий.
– Лучше, чтобы обе здесь, – в тон ему отвечала Ольга. – Садись ужинать. Сколько тебя ждать? Остыло всё.
Василий шёл в ванную, мыл руки. Смотрел в зеркало на себя, здорового, ещё не старого, в меру хмельного мужика, которого уважает жена, и был собой и жизнью, в общем, доволен. Хотя беспокоило его, что частенько Ольга ходила по дому, повязанная вокруг поясницы пуховым платком, и не любила, когда муж её спрашивает о здоровье. Отвечала всегда раздражённо:
– А ты видел хоть одну бабу, чтобы совсем здоровая и, вообще, чтобы без недомогания?
– Я тебе что, фершал что ли, чтобы про всех баб знать? – обижался Василий.
– Вот именно, что не фершал, деревня, – вымученно смеялась жена. – Почки. Ты же знаешь…
Про почки Василий действительно давно знал, но, боясь Ольгу расстроить, переживал про себя. Терпел, но иногда не выдерживал, когда видел, что жене становится совсем худо.
– Что ты мне всё почки, почки! Может, что другое, и серьёзно надо лечиться? В платную надо или там на курорт что ли съездить…
Ольга обычно отмалчивалась. Но иногда срывалась.
– А почки, это что, мало? – говорила она сдавленным голосом, стараясь не смотреть на мужа.
* * *
Первые годы у них не было детей, и они даже были рады этому, оба жили в то время в разных общежитиях, и не только заводить детей, просто встречаться было сложно. Василий предложил Ольге снять угол, но она отказалась.
– А как мы будем объяснять хозяевам, что мы муж и жена, а фамилии у нас разные? Нет, я так не могу.
– Чем тебе твоя фамилия не нравится? Первых – как это звучит, чемпионская фамилия, а Трофимовы, они после Ивановых на втором месте. Куда не плюнь, если не в Иванова, то в Трофимова обязательно попадёшь, – подначивал Василий.
– А ты не крути, не виляй хвостом. Не хочешь жениться, скатертью дорога. Ты чем болтать, лучше бы заявление в загс написал.
Расписались по-тихому, без свадьбы. Но и после этого продолжали жить в разных общежитиях. И всегда у Ольги были свои женские причины, то на чужой кровати она не хотела спать, то не могла себе представить, как в чужих стенах будет жить, не имея даже своей тумбочки, своего тазика. Однажды Василий неосторожно пошутил, сказав Ольге, что, проживая в разных общежитиях, они как-то обходятся без этих вещей. Василий никак не мог ожидать такой реакции. Глаза Ольги вдруг стали расширяться и медленно наполняться слезами, пока, наконец, две огромные капли не скатились по её щёкам. Василий хотел Ольгу приобнять, но она отстранила его руку и тихо сказала, задыхаясь:
– Если ты не понимаешь, подавай на развод! И вообще. . .
Василий догадывался, что значит это «вообще», и, чувствуя свою вину, начал активно искать приработок. Вскоре могли понадобиться не только тумбочки и тазики, но и многое другое. К тому моменту, когда Ольга решила ему сказать, что будет матерью, Василий был подготовлен. Он нашёл к основной работе ещё место ночного сторожа в детской больнице на полставки и договорился с комендантом насчёт угла на складе, в котором хранилось больничное бельё. Когда Василий засомневался насчёт белья, комендант его успокоил:
– О санитарии можешь не беспокоиться, всё стерильно. Я вам могу и простыней старых дать, их знаешь сколько понадобится. Они все после прожарки... Один, правда, здесь недостаток, окон нет. Так это, может, и хорошо, пусть твоя баба на воздухе больше с ребёнком гуляет.
* * * Василий был парнем деревенским и в город попал после ремесленного училища. Он жил с родителями и двумя старшими сёстрами в бедном колхозе в северном районе области. После окончания семилетки родители хотели было послать его в соседнее большое село, где была десятилетка и можно было жить на квартире у дальних родственников, но этот вариант сёстры решительно отвергли.
– На какую квартиру? – кричали они хором, перебивая друга.– В батраки хотите отдать парнишку? Быкам хвосты крутить? Мы с сестрёнкой это уже проходили. Ни тебе десятилетки, ни специальности. Вечные телятницы.
– Тогда на курсы трактористов, что ли, – неуверенно предлагал отец.
– Ага, а потом до армии прицепщиком, а в уборку помощником комбайнёра: подай, принеси. Пусть в город едет, в ремесленное училище. И специальность получит и паспорт. В общежитии будет жить, на заводе работать. Потом и мы к нему переберёмся. . .
В общем, всё так и получилось, как предлагали сёстры. Правда, сами они живут не в областном городе, как Василий, а в райцентре. Матери с отцом давно уже нет в живых, да и деревни нет. Как-то Василий ездил в командировку и оказался поблизости от родных мест, заехал в деревню, хотел посмотреть на свой дом и не нашёл его. На улице, где они жили, вместо домов можно было различить только обвалившиеся ямы бывших подполов, густо заросших борщевиком. Грустное было зрелище…
Василий, рассказывая тогда об этом Ольге, так расчувствовался, что она пошутила:
– Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, – и вроде как ни к чему добавила, что у неё-то, мол, почки, ну ещё кое-что, по мелочи, стоит ли из-за этого горевать. Люди без рук, без ног живут, а по телевизору показывали, что почки от живых людей пересаживают. И если что…
– Как это? Наверняка, брешут. Тебе врут, а ты веришь.
– Тебе всё врут, ты по телевизору только футбол смотришь. Вам, мужикам, только выпить да закусить, да потрепаться, – сказала Ольга и внимательно посмотрела на мужа, стараясь отгадать, знает ли он, что уже месяц, как она получила вторую группу инвалидности и не ходит в заводскую столовую, где работала поваром, хотя до пенсии по возрасту ей ещё, как до луны пешком. Целых пять лет…
А Василий узнал об этом от соседки по площадке уже на следующий день, но виду не подал, хотя хорошо был наслышан, что у нас инвалидность сразу за просто так никто не даст, по комиссиям людей будут гонять до постельного режима, чтобы быстрее закруглялись, зря с государства деньги не тянули. Но жене он ничего не сказал, и они с Ольгой, как и прежде, продолжали с утра вместе выходить на работу. Сначала, как обычно, шли рядышком, бок об бок, а потом – она три остановки на автобусе, а он пешком.
Им было хоть и в одну сторону, но ему одну остановку, а ей целых три, так что ездить вместе не было никакого смысла, чего деньги зря выбрасывать. Василий, посадив жену в автобус, шёл обычно быстрым шагом, стараясь перегнать впереди идущих, и к проходной приходил бодрым и в хорошем настроении.
В гараже над этой его привычкой часто подшучивали, куда, мол, друг бежишь-торопишься: если на тот свет, то там кабаков нет.
По-молодости его эта подначка почему-то обижала, а потом он махнул рукой, перестал обращать внимание. Да и подшучивать стали реже. Возможно, потому что «его быстрый шаг» стал не таким уж и быстрым. Подумав об этом, Василий почувствовал, что у него начало поламывать ноги. Его всегда удивляло, что ноги начинают болеть не на ходу, не тогда, когда он стоит за работой, например, за верстаком Василий мог не присесть ни разу за всю смену и всё было нормально, но стоило ему подумать о ногах, начиналась боль и ломота, особенно в коленях.
Однажды Василий решил этим своим наблюдением поделиться со стариком Воротило, считая его в этом отношении человеком сведущим. Воротило в это время как раз нарезал куски арматуры и, загасив резак, наблюдал, как остывают, меняя цвет заготовки. Василий подошёл и встал рядом, ему тоже всегда нравилось смотреть на меняющийся цвет остывающего металла, что-то в этом было завораживающее. Почему-то именно в этот момент он решил спросить у Воротило про ноги. Старик некоторое время удивлённо на него смотрел, потом наклонился к самому уху и рявкнул:
– О бабах надо думать, дурак! И всё пройдёт. – Старик рассмеялся похожим на кряхтение смехом.
Сейчас, вспомнив об этом случае, Василий решил, что Воротило, хоть и посмеялся над ним, но, похоже, был прав. Жизнь на его глазах поворачивалась так, что о бабах совсем перестали думать. От этого все беды. Он это чувствовал. Василий снова подумал об Ольге, о том, какая добрая ему досталась жена, как жалеет его, заботится о нём. Болеет и инвалидность получила, а ходит как будто на работу, а ему не говорит, боится расстроить. Болезни своей стесняется, ещё где-нибудь взялась подрабатывать, дурочка. Василий снова вспомнил рассказ жены о пересадке больным почек от родственников и мысленно спросил себя, смог ли бы он в случае чего… Ему стало стыдно. Он почувствовал, что внутренне не готов к этому.
«А где она подрабатывает, куда ходит?» – вдруг вместо сочувствия и жалости он испытал к жене странную неожиданную ревность, хотя за всю их долгую супружескую жизнь Василий Ольгу не ревновал ни разу. Конечно, он слышал эти присказки, что, мол, если не ревнует, значит, не любит.
Василий к этой народной мудрости относился как к плохому юмору и в компании сам любил придуриваться, говорил, что, мол, если мужик только ревнует, бабе есть смысл задуматься, потому что бог троицу любит: «пьёт, бьёт, ревнует», – и если всё в полном комплекте, значит, порядок, если не в полном, догадайся, мол, сама.
Мужской народ к его шуткам относился равнодушно, а женщины делали вид, что не слышали, и демонстративно отворачивались: «он, значит, не такой? . . да, мужик ты? или вообще?». Василия это забавляло, и он изрекал как бы невпопад и не очень понятно: «а мы по старинке, обойдёмся». В компании шутка Василия не имела успеха, но ему она очень нравилась и, вспоминая реакцию женской половины, он вдруг начинал хохотать, как от щекотки. Ольга этого не одобряла, и, бывало, вполголоса ворчала:
– Кончай дурака из себя корчить, гляди, за умного сойдёшь.
* * *
Сейчас, почувствовав неожиданную тревогу, Василий вдруг понял, что возникла она не от ревности, а скорее от плохого предчувствия.
Ему показалось, что их непутёвый великовозрастный сын Игорь, по домашнему Игруня, как ласково называла его мать, отбывавший четвёртый срок в колонии, на этот раз по очень серьёзной статье, за коллективный грабёж, каким-то образом оказался на свободе. И вряд ли досрочно или по амнистии. «Хотя друганы могли помочь, – думал Василий. – В наше время всё бывает».
В последнем письме, которое они получили из лагеря месяца четыре назад, Игруня писал, что работы на киче совсем нет, зачёт идёт день в день, и до конца срока, как до луны пешком. Сообщал ещё, что жрачка терпимая, и если бы родители сумели ему наладить дачку с чайком и куревом, а лучше бы передали денег, то было бы совсем нормально.
Для родителей Игруня был общим горем, но Ольга, как мать и как женщина, прощала сыну всё и обвиняла только себя и мужа. Недоласкали, недоглядели… Но в конце концов, как это часто бывает, виноват во всём оказался отец. Вначале Василий пытался оправдываться, но кто женщину переубедит.
Он пытался, как мог, Ольгу успокаивать, да и сам в глубине души начинал верить, что их парень, а теперь уже взрослый мужик, перестанет, как молодой, пальцы гнуть, войдёт в колею. На инженера, как мечтал когда-то Василий, Игруне учиться уже поздно, да и не станет он за одной партой с пацанами сидеть… Слесарем или токарем, куда-нибудь на хорошее место, например, в почтовый ящик, с подмоченной биографией тоже вряд ли возьмут, а на стройку с руками оторвут. Там, может, и на каменщика выучится. В конце концов, перебесится. Каждый раз, когда Игруня освобождался, он пытался с ним поговорить по-отцовски. Но разговора не получалось. Пока был помоложе, Игруня кривлялся, нёс блатную околесицу, а постарше стал отцу со смешком во всем поддакивать.
– Ты, конечно, прав отец. Так оно и есть. Надо попробовать…
А кончалась их беседа всегда одинаково.
– Ты, батя, серьёзную тему поднял. Тут без полбанки не разберёшься, только она родная подскажет, как нам справиться с экономическим кризисом.– Игруня начинал медленно одеваться, поглядывая поочерёдно то на отца, то на мать.
– Дай ты ему. Не отстанет ведь, – безнадёжно говорил Василий жене. – Не отстанет…
– Почему же? Отстану, – вор последнего не возьмёт. Вор сам отдаст последнее – Игруня доставал из кармана мятую сотню и подчёркнуто осторожно разглаживал её на краю кухонного стола. – Вот всё, что пока имею. Но не расстраивайтесь, сынок ещё порадует вас. Вы думаете, сын ваш рецидивист, неисправимый вор? Возможно, но по совместительству. В душе я поэт, и талант этот во мне от вас. Вот приду однажды и скажу, прямо так и скажу: «Дорогие родители, денег не хотите ли? Мамке охапку, в шапку, а папке беремя, на время». Чао, родители! – Игруня, хохоча и дурачась, на цыпочках выходил в коридор, неслышно притворив за собой дверь.
– Куда ты? – вскрикивала мать и со слезами падала на диван.
Тогда Василию хотелось догнать и убить сына. Задушить голыми руками, сбросить с лестницы, затоптать, но он, как парализованный, сидел, согнувшись, на стуле и слушал глухие рыданья Ольги.
Подобные представления Игруня устраивал не однажды, но, думая сейчас о сыне, Василий почему-то вспомнил случай с помятой сотней.
Игруня обычно недолго гулял на свободе, дома бывал ещё меньше, но с каждой его новой посадкой веры в то, что сын, наконец, одумается и станет нормальным человеком, оставалось у Василия всё меньше. Но Ольга не теряла надежды.
В первые годы их мучила тоска от невозможности что-то реально изменить в судьбе сына, но тогда ещё молодая душевная сила поддерживала их веру. Сейчас, когда большая часть жизни была прожита, им оставалось надеяться только на чудо. Ольга страстно хотела внучку, которой бы она отдала свою нежность и неистраченную любовь. Часто ей снился ребёнок, которого она качала на руках, но вспомнить утром, кого она видела во сне, мальчика или девочку, Ольга не могла.
– Ему бы хорошую женщину,– часто говорила она мужу, – и он выправится. Он добрый, душевный, – повторяла она и с надеждой поглядывала на Василия. – Ляльку бы им. Нам, – испуганно поправлялась Ольга, – и всё бы было хорошо. Правда ведь, Вася?
Василий согласно кивал. В этот момент, глядя на измученное лицо жены, он и сам снова начинал верить, что такое может случиться.
* * *
В последнее время Василий стал замечать за собой, что он всё чаще думает о том, что уже прошло и чего, в сущности, нельзя ни изменить, ни поправить, ни выбросить, как изношенную спецовку, которую уже невозможно ни отстирать, ни починить.
Спрятав между складами свою «верную подругу», как называла самодельную тележку Ольга, Василий побрёл в сторону дома, не очень сознавая, зачем он это делает, и уже не веря, что сын мог вернуться. И Ольга, скорее всего, дома или на работе. Устроилась прислугой и стесняется ему сказать, а он и так знает. Сочувствие, жалость к жене подкатили к горлу. Дурочка, какая она у меня дурочка, с нежностью подумал он об Ольге. А Игруня, да она бы сразу ему об этом сказала. Он ведь отец, не чужой дядя, и Игруня, какой ни есть, а сын. И, может быть, он, действительно, больше всех виноват, что сын таким вырос. А то, что он сбежал из лагеря, это бред, такое только в сериалах показывают… И в голову это могло придти только с большого похмелья…
Василий с тех пор, как потерял работу, забыл и думать об этом. Его даже кто-то из бывших корешей, тоже потерявших работу, назвал политическим трезвенником.
Дружки по цеху после его очередного отказа сообразить на троих спрашивали, не зашился ли он? И Василий всегда спокойно отвечал.
– Нет, мужики, хуже, – сам себя назначил.
– Как это? – Не понимали его.
– Если весь народ, включая президента, мучается с похмелья, должен же хоть кто-то оставаться трезвым.
Мужики после этого его заявления хохотали дружно, до колик. Политик, мол. А промеж собой решили: отлечили в дурке, вот он и гнёт позитив. Это ненадолго.
| Далее